•
|
|
• |
|
. Жизнь моей бабушки 1 2
Прощай двадцатый век, убогий и прекрасный,
Прощай двадцатый шаг к безмерной высоте,
Прощай двадцатый век, великий и ужасный,
Мелькнувший над страной в крови и в нищете.
(А. Дольский) Моя бабушка, Надежда Ивановна Морева (девичья фамилия Макарова), родилась в 1909 году в Петербурге в семье портного. Родители Мать ее, Агриппина (Груня), в девичестве Дуринова, была родом из села Сельцы Рязанской области (сейчас Рыбновский район), что на Оке, неподалеку от села Константинова, родины Есенина. Она была типичной бесприданницей – одной из многочисленных детей в бедной крестьянской семье, где были одни валенки на всех. Мать ее умерла рано, и Груня вместе с пятью сестрами жила с отцом и бабушкой. Летом девочки ходили в лес за ягодами, которые бабушка продавала на рынке, собирая внучкам «на полушалочки» в приданое. Вряд ли Груня умела читать и писать – в те времена не слишком сильно заботились об образовании детей, особенно дочерей, чья участь была быть выданными замуж без всякого их согласия. А как вырастешь, девка, Отдадут тебя замуж В деревню большую, В деревню чужую. . Мужики там все злые, Топорами секутся, А по будням там дождь, И по праздникам дождь. Будучи девушкой, гадала она однажды ночью в бане – хотелось увидеть своего суженного. Поставила два зеркала друг напротив друг друга, две свечки между ними, так что их отражение образовало длинный коридор, и долго смотрела туда, в мерцающую темноту. И то ли заснула, то ли действительно привиделось, но увидела она как подъехали к крыльцу разукрашенные сани, а из саней вышел пожилой мужик с черной бородой. Весь следующий день она проплакала – не хотелось выходить замуж за старого. Но через некоторое время действительно подъехали к крыльцу разукрашенные сани, вышел из них тот самый мужик, и отдали девку замуж, не позаботившись спросить ее согласие. Было Груне 16 лет. - Матушка моя, что во поле пыльно? Сударыня ты моя, что во поле пыльно? - Дитятко мое, кони разыгрались, Свет милое, кони разыгрались. . - Матушка моя, на двор гости едут, Сударыня ты моя, за стол садятся. - Дитятко мое, ты не бойся не пужайся, Свет милое, я тебя не выдам! . - Матушка моя, образа снимают, Сударыня ты моя, меня благословляют! - Дитятко мое, Господь Бог с тобою! Свет милое, Господь Бог с тобою! Эту старинную русскую песню часто пела моя бабушка, вспоминая свою маму, а может быть и свою собственную историю, но об этом чуть позже. Итак, бородатый мужик Иван Макаров, 36-и лет от роду, то есть на 20 лет старше Груни, с черными насупленными бровями и тяжелым взглядом, оказавшийся портным, увез свою молодую жену в Москву, где снимали они «угол». Четыре угла одной большой комнаты были отгорожены занавесками, там стояла кровать (а то и просто лежал матрас) и висело на гвоздях нехитрое барахлишко. В каждом углу жило по семье, а в центре была общая кухня. Многое удивляло Груню в большом городе, который она видела впервые, в том числе и то, что бабы сидят там на скамеечках и лузгают семечки. «Совсем как у нас в деревне» - говорила она. Вскоре на свет один за другим появились три мальчика, но все умерли во младенчестве и новых детей долго не было. Что-то не сложилось у Ивана в Москве, и молодая пара переехала в Петербург, где дела пошли лучше. Скоро у них появилась возможность снять небольшую, но чистую квартирку на Сытнинской площади. Здесь родилась первая дочь Маруся, с большими, словно бы всегда удивленными глазами, она была «молёной», как говорили родители, и стала любимицей в семье. Затем появилась вторая дочь Анна, а через два года младшая Надежда, или Надюша, как ее называли, которая и является героиней моего рассказа. Детство Отношения в семье были хорошими. Иван с уважением относился к молодой супруге, и она скоро привыкла и тоже начала уважать, а может быть даже любить своего суженного. Она была его второй женой – первая жена, которую он помнил и любил до конца своих дней, умерла молодой. После шумных праздников, когда расходились гости, Иван в одиночестве сидел за столом перед пустой рюмкой, опустив рано поседевшую голову на руки, и тихонько напевал: Над серебряной водой, на золотом песочке, Долго девы молодой я искал следочки. Но следов знакомых нет, нет как не бывало, Видно милая моя здесь и не гуляла. И плакал. В такие минуты Груня не осмеливалась подойти к мужу.
Иван и Агриппина Макаровы (фото примерно 1930-го года). Удивительно все-таки, как время старит женщин сильнее чем мужчин - Иван был на 20 лет старше своей супруги, но на фотографии они выглядят ровесниками). Работал Иван не покладая рук – прокормить большую семью было не просто. Шил он для ателье Курца и Краута, расположенном в Гостином дворе. Работал дома, целыми днями сидел по-турецки на топчане у окна и шил костюмы, фраки, пальто, в общем, любую, в основном мужскую, одежду. Груня, добрая, тихая, но строгая, содержала дом, вела хозяйство, смотрела за детьми, помогала мужу - пришивала пуговицы, обметывала швы, петли. Подросшие дочери тоже стали помогать. Ножная швейная машинка фирмы Зингер, прожившая в нашей семье почти сто лет и прекрасно работающая до сих пор, не умела делать все необходимые портновские операции и многие работы выполнялись вручную. Семья жила небогато, но детей одевали хорошо – от заказов оставались большие куски материалов. У Надюши были даже лакированные туфельки, которыми она очень гордилась и при всяком удобном случае (а такие случаи предоставлялись обычно после воскресной службы в церкви, когда у выхода собирались поговорить все родственники и знакомые) выставляла их напоказ. С ранних лет дети были приучены помогать по хозяйству, ходить в магазины, стирать, мыть полы. Старшая Маруся училась в женской гимназии, поэтому домашней работой ее старались не загружать. Среднюю Анну побаивались – гордая и независимая, она с детства держалась строго и не позволяла слишком помыкать собой. Больше всего доставалось младшей Надюше, обладающей веселым покладистым характером. Мать брала ее с собой в прачечную, располагавшуюся в подвале дома. «Ты неправильно стираешь, костяшками три, костяшками!» - учила она. (Стиральные доски появились позже). В субботу, когда в квартире проводилась уборка, мать приносила стул, ставила его в центре комнаты, садилась и наблюдала, как маленькая девочка с огромной тряпкой пытается оттереть грязь с дубового неполированного паркета. Если дочь, уставшая от работы, тяжело вздыхала, мать говорила: Не вздыхай тяжело, не отдадим далеко, Хоть за курицу, да на свою улицу! Всю домашнюю работу нужно было закончить к удару колокола, приглашающего ко всенощной. По праздникам мать пекла блины. Пекла много, так что стопка была с метр высотой. Приходили гости, стол накрывался белой скатертью, ставилась лучшая посуда. Ели много, до отвала, потом пели песни – грустные и веселые, играли в карты, иногда плясали. По дворам в те годы ходили татары, одетые в халаты и тюбетейки, с мешком за плечами, и кричали: «Халат, халат!» Люди знали и выносили тряпье, которое они скупали. Молоко по дворам разносили чухонки – финны, жившие на Охте. Надюша знала, что молоко должно быть «от чухонки», поэтому когда гостила у родственников в Сельцах, молоко от коровы пить отказалась. К революции у Ивана была уже целая мастерская, двое подмастерьев, шесть мастериц, хотя работал он по-прежнему на ателье Курца и Краута. Готовую одежду в Гостиный двор относила всегда Груня, и всегда брала с собой младшую дочку. Надюша любила ходить с матерью к заказчикам, потому что они угощали ее вкусными конфетами, которых не было в повседневном рационе семьи. Шел 1917 год, время было неспокойным, в городе участились перестрелки. Иван тяжело болел и лежал в больнице, в мастерской работали только его мастерицы. Однажды Груня с Надюшей шли в Гостиный двор с узелком, в котором лежали два только что сшитых пальто для генеральских дочек, уезжавших за границу, как вдруг с одной стороны Троицкого моста на другую началась перестрелка. Кто-то крикнул: «ложись!» - и Груня толкнула дочь на мостовую, прикрыв ее своим телом. Так и лежали, боясь шелохнуться, пока перестрелка не стихла. Когда дошли-таки до Гостиного и стали примерять пальто, оказалось что рукава не вшиты, а только вметаны, и при примерке оторвались. Генеральские дочки в слезы, Груня тоже, хозяева ателье в крик. Груня повернулась и пошла, а Курц кричит ей сзади: «Мадам, а конфеты-то ребенку забыли!» Иногда перестрелки начинались прямо около дома. Стреляли с чердаков, а квартира на Сытнинской площади была на шестом, последнем, этаже. Тогда отец заставлял всех ложиться на пол под подоконником – пули влетали в окно, но толстые кирпичные стены старого дома надежно защищали испуганную семью. Дул, как всегда, октябрь ветрами, Рельсы привычно вызмеив, Гонку свою продолжали трамы, Уже при социализме. (В. Маяковский) 1918 год, голод, разруха. В Петрограде жить было тяжело. Хлеба не было, ели дуранду, с работой стало плохо - ателье в Гостином дворе, на которое работал Иван, прекратило свое существование. Курц бежал за границу, его партнер Краут остался, но вскоре его забрали. Дней 40 о нем не было ни слуху ни духу, потом он вернулся, совершенно седой. По его словам, несколько дней его держали в «парилке» - тесной комнате, битком набитой народом, так что нельзя было даже сесть, люди стояли вплотную друг к другу. Дети падали в голодные обмороки и вопрос о пропитании вышел на первое место. Иван с Груней решили ехать в Ставропольский край, менять соль на пшеницу. Взяли с собой Надюшу. Ехали на товарняках, на открытых площадках между цисцернами, поезд был набит такими же «мешочниками». В Ставрополе ночевать было негде, поэтому устроились на улице за пристанционным рестораном. На всю жизнь маленькой Надюше врезалось в память, как подъезжали к ресторану роскошные коляски, из них выходили мужчины в смокингах, подавали руку дамам в шелковых платьях и широкополых шляпах, и исчезали в ярко освещенных дверях ресторана. Утром с вокзала пошли пешком в деревню, верст за десять, неся за спиной мешки с солью. Останавливались отдохнуть в попутных селах, местные жители жалели, приглашали в дом, кормили щами. Щи были очень горячие, но такие жирные, что пар не шел. Надюша подумала что они холодные, с голодухи хватанула полную ложку и сильно ошпарила себе рот. Обратно шли опять с мешками, теперь уже нагруженными пшеницей. Опять ехали между вагонами, поезд, пыхтя и выпуская клубы черного дыма, медленно полз в гору. Один из мешков упал на землю, Иван спрыгнул, побежал под гору за мешком, но успел-таки догнать состав и вскочить на подножку. Поезд этот называли почему-то «Максим Горький». Пшеницы хватило ненадолго, и семья решила временно покинуть Петроград и переехать в Воронежскую область (название села не запомнилось). Вещи отправили багажом, но в дороге все потерялось. Старшая сестра Маруся, не успевшая до революции закончить гимназию, но по сельским меркам хорошо образованная, устроилась работать учительницей и ей дали комнату тут же в здании школы, с окнами на каменную церковь с колокольней, где все и поселились. С версту от школы на холме стояла помещичья усадьба – большой дом с садом, куда Надюша с Аней лазали за вишней. Помещика недавно выгнали, и красные открыли приусадебные амбары. Народ тащил мешки, сестры тоже побежали и вдвоем с трудом доволокли до дома огромный мешок зерна. Здесь было не так голодно, как в Петербурге, но продуктов все равно не хватало. Чай пили "в приглядку" - подвешивали единственный оставшийся кусочек сахара над столом на ниточке, и пили несладкий чай, поглядывая на висящий кусочек. Церковь напротив школы по-прежнему оставалась действующей. Деревенские девушки, приходившие на службу, останавливались на травке перед школой чтобы одеть обувь (шли, как правило, босиком). Здесь же надевали платочки и за неимением зеркал смотрелись в окно школы, а именно в окно комнаты, где жил Иван с семьей, поскольку оно выходило на дорожку. Иван сердился, а Груня его успокаивала: «Ну надо же им во что-то смотреться!». Шла гражданская война. Село попеременно занимали то красные, то белые. Местным жителям было все равно, кто у власти – царь ли, Ленин ли, лишь бы прекратились набеги и можно было вернуться к нормальной жизни. Но приходилось приспосабливаться и в каждом доме хранились два портрета - царя и Ленина. С высокой каменной колокольни далеко просматривались степные просторы, на ней постоянно дежурили мальчишки. Завидев белый отряд (на лошадях, в фуражках и с шашками наголо), они бежали в село и жители вешали на стену царя, а Ленина прятали в глубокий подвал, завидев красных (тоже на лошадях, но в буденовках) – доставали Ленина и прятали царя. Маруся была комсомолкой, поэтому при появлении белых ее прятали в большую бочку в школьном подвале. Однажды белые спустились в подвал и стали плашмя бить шашками по бочкам, но все обошлось и Марусю не заметили. В 1922-м году семья вернулась в Петербург. Первое время жили у родственников на Троицкой 25 (ныне Рубинштейна), спали на полу. Потом переехали на Разъезжую 7, в темную трехкомнатную квартиру на втором этаже с окнами в узкий двор-колодец. Неподалеку от них жила дореволюционная писательница Чарская, автор популярной когда-то книги «Княжна Джаваха». Она была уже старой, бедной, носила очень длинную юбку, длинный старомодный жилет и широкополую шляпу. Ее произведения уже не признавали. Одна из комнат квартиры опять стала мастерской – отец вернулся к портновскому ремеслу, работая на старого хозяина Краута, который снова открыл ателье на углу Графского и Троицкой (ныне Рубинштейна). Начинались годы НЭПа. Надюше исполнилось 13 лет, ее отдали в няньки к знакомой портнихе, но она пробыла там недолго - ребенок, которого она нянчила, прыгал и ударился о кровать. Портниха надавала Надюше пощечин и отправила домой. Пришлось искать новую работу. В подвале на Большой Московской частники варили ириски, Надюша покупала их оптом, красиво раскладывала на латке, который вешала на шею и шла продавать в розницу на толкучку у Владимирской площади. Была она веселая и улыбчивая, ириски быстро раскупали и бизнес шел хорошо. Параллельно училась в школе на Фонтанке. Школа была бывшая купеческая, широкие светлые лестницы еще были устланы коврами. Вечерами все работали дома. Сестра Анна (к тому времени уже учившаяся в швейном ремесленном училище) «бесподобно», как говорил отец, обшивала петли, Надюша подшивала подкладку, ставила силки или наметку, читала вслух. Иногда удавалось отпроситься поиграть в лапту с дворовыми мальчишками, которые вызывали ее свистом. Однажды этот свист услышал отец и сказал: «Ты что, проститутка что ли, чтобы тебя свистом вызывать?» - и целую неделю не отпускал на улицу. Покладистая и безотказная, Надюша с готовностью выполняла любые родительские поручения. «Ну-ка бегом, одна нога здесь, другая там!» - говорил отец, и 13-летняя девочка вприпрыжку бежала по Чернышову переулку в Апраксин двор за мелом, или по Загородному к «Пяти углам» в колбасный магазин Лютова за «колбасными обрезками». В «колбасные обрезки» входили хвостики колбасы ветчины, копченостей – словом все то, что не должно доставаться приличному покупателю. Стоили они дешевле, 17 копеек за килограмм. Приказчики Лютова, стоявшие с двух сторон от входа, одетые в чистые белые передники, кланялись девочке как взрослой и отдавали заранее заготовленный восхитительно пахнущий пакет. Однажды к ней вышел сам Лютов, седой, с бородой, и вежливо осведомился о здоровье родителей. Позже, в 27-м году, его сослали. Жили по-прежнему небогато. Дома еще топили дровами, дровники были внизу во дворе. Однажды Надюша наколола и убрала в сарай три кубометра дров, за что мать похвалила ее и дала яблоко. В 1922-24-м годах составлялись описи о религиозной принадлежности, по квартирам ходили люди со списками и спрашивали «верующий или неверующий». Мать, посоветовавшись с отцом, спрятала иконы и ответила «неверующие». Осенью 1924 года Нева вышла из берегов. Надюша с подружкой Ирой пошли на Фонтанку смотреть, как быстро поднимается вода. Народу была тьма. Когда вода стала заливать набережную, все побежали. Люди бегут, а вода по пяткам. Деревянные шашки мостовой всплывали. На бегу сняли обувь, которую надо было беречь, побежали босиком, а вода бежала вверх к Загородному и догоняла всех. Только на Троицкой (ныне Рубинштейна) вода отстала, там было выше. После наводнения мостовые покрыли булыжником, и только потом – асфальтом. http://fragments.spb.ru/flood_1924_1.html О наводнении 1924 года в Ленинграде Где-то в эти годы отец тяжело заболел. Вторую неделю лежал он в постели, не вставая, и доктора не видели надежды на выздоровление. Вся семья была в горе, мать плакала, жизнь в доме остановилась. Потихоньку от матери и сестер Надюша убежала во Владимирскую церковь (рядом с нынешней станцией метро Владимирская), и долго и горячо на коленях молилась перед иконой Св.Николая Чудотворца, слева от алтаря, которую когда-то показала ей мать. Когда она встала, в слезах, и повернулась, чтобы уйти, какая-то женщина, стоявшая сзади, сказала: «Ты так горячо молилась, девочка, даст Бог твоему отцу здоровья!». Вернувшись домой, Надюша увидела отца уже не лежащим, а сидящим в постели, и улыбающимся. Молодость Однажды в селе Сельцы, на родине матери, три сестры шли вместе по улице. Попавшаяся навстречу цыганка пристала к ним: «Позолотите ручку, погадаю!». Отдав ей несколько завалявшихся в кармане грошей, девушки как завороженные слушали. - О-о, ты самая несчастная – сказала цыганка старшей сестре Марусе. - А ты самая счастливая, – предрекла она Анне, - все у тебя будет, чего ни пожелаешь. - А ты ни то, ни се, – обратилась она к младшей, будет у тебя в жизни и радость, и горе, всю жизнь придется работать, и никогда не будет передышки. Забегая вперед, нужно сказать, что так оно и вышло.
Три сестры - Анна, Маруся, Надежда (справа). С 16-ти лет Надюша начала петь в церковном хоре во Владимирской церкви, в той самой, где молилась о здоровье отца. Иногда ее ставили петь одну на клирос, и тогда молодой дьякон в процессе службы наклонялся и строил ей рожи. Приходя домой, она жаловалась матери, но та успокаивала: «Он службу исполняет, но тоже человек!» Сестры начали выходить в свет, у Надюши появилось первое (и единственное) нарядное платье небесно-голубого цвета. Была она красивой, румяной, всегда веселой, смешливой, любила танцы, вечеринки, посиделки. Мужчины стали обращать внимание на молодую симпатичную девушку, приглашать на свидания. Свидания Надюша любила назначать у кинотеатра «Титан», но приходила не всегда. Сначала ждала на другой стороне Невского и смотрела, пришел ли кавалер, или подсылала посмотреть подружек, если видно было плохо – у «Титана» всегда толпился народ. У того же Титана собирались проститутки, заманивая клиентов и вертя при этом ключиками. «Что это девушки там все время ключиками вертят, и одеты так странно?» - удивилась Надюша дома. Ей объяснили, после этого место свиданий было перенесено. Родители строго запрещали дочерям возвращаться домой после 10 часов вечера и девушки не смели ослушаться. Однажды молодой человек пригласил Надюшу в кино. Одев свое выходное платье, она под руку прошлась с ним по Невскому (неженатые пары гуляли тогда по правой, если идти к Дворцовой площади, более солнечной стороне проспекта, а семейные – по левой), потом еще прокатились в пролетке, потом пошли в зал. Фильм вопреки ожиданиям затянулся, и выйдя из кино Надюша вдруг поняла, что должно быть уже поздно. Спросив, сколько времени (своих часов у нее тогда не было) и узнав, что уже половина одиннадцатого, она не простившись с кавалером и не сказав ему ни слова, пулей пустилась бежать домой, напрямик через Невский, почти сбивая с ног прохожих. Молодой человек бежал следом и кричал: «Ну куда же вы, куда?». http://www.rustrana.ru/article.php?nid=7201&sq=19,26,1317,1379&crypt История кино в России В те годы много гуляли, знакомились на улицах, большие гуляния устраивались летом в пригородах на вокзалах. Гуляли в саду возле нынешнего театра Ленинского комсомола, катались на американских горках, размещавшихся на территории нынешнего зоопарка. Ходили на вечеринки, которые устраивались по очереди в квартирах. Комната освобождалась от мебели, по стенам ставились стулья, где рассаживалось старшее поколение, внимательно наблюдавшее за юной порослью – не позволили бы чего лишнего! Молодежь танцевала в центре комнаты. Музыкальное сопровождение было самодеятельным – кто-нибудь из молодых людей играл на домбре, мандалине, меняясь чтобы потанцевать. Если музыкантов не было, танцующие пары сами помогали себе – пели и хлопали в ладоши. Ходили в Ярославскую кадриль, плясали под «Светит месяц». Иногда плясал и отец, но только со старшей дочерью Марусей. Мать всегда стояла в дверях. Родители подруги Иры были не такими строгими, на вечеринках не присутствовали, поэтому у Иры на Рубинштейна 30 часто играли в фанты, целоваться уходили в соседнюю комнату. Сестра Анна, красивая и гордая, с королевской осанкой и величавой походкой, больше любила балы, которые устраивались в большом зале Филармонии и в школе на Бородинской улице, но Надюше балы не нравились. .. |
•
|
.
