• Главная • Страна наоборот • Другие города • По Русскому Северу • Унежма • Люди и судьбы •

По русскому Северу

• Три похода по Северу • Водлозеро • Кондопога • По Онеге • Унежма-Каргополье-Кенозерье 2006 • Дорога на Север • Ссылки •

~ О времени и о себе ~

В Нименьгу.  У добрых старушек.  Школа-семилетка.  Новые друзья.  Гороховица.      Каникулы в Унежме.  Первая встреча с поэзией.  Снова в Нименьге.  Беженцы.  Голод.  Переезд в Онегу.  Жизнь на Поньге.    В Мурманск.  Школа бондарей.  Мурманск 1930-х.  В бондарном цеху. Чужая шапка. Первое повышение.  "Я вам пишу".  Дуся и "Катюша".  Повестка.  С белым билетом домой.  Материнская забота.  Избач.  Клубная жизнь.

Фрагменты из второй книги И.М. Ульянова "Страна Помория" можно прочитать здесь:

.

Москвы уголок

(Глава, посвященная Унежме)

.

Очерки истории Беломорья

(Отрывки из разных глав книги, рассказывающие о жизни и быте поморов)

.

От Сосновки едем на Поваженье. Выбираемся на тракт и по нему до Кушереки. В Кушереку прибываем в тот же день. В Кушереке я ни разу не бывал. Это большая деревня по обе стороны реки Кушы. Дома в деревне добротные, много двухэтажных. Утром следующего дня поехали дальше. Через пятнадцать километров появилось село Малошуйка, а через четырнадцать неожиданно увидели кресты церкви и колокольню Нименьги. Нименьга тоже по обе стороны реки. В ее составе несколько деревушек. Сначала въезжаем в Верещагино, напротив за рекой Боково, в низ по реке деревенька из шести домов Выползово, еще ниже по реке деревня Низ. Вверх по реке от Верещагино есть еще хуторок Хельмяново и  деревня Верховье.

Евдокия Викторовна много раз бывала в Нименьге и уверенно управляла лошадью. Вдоль по реке сплошные пахотные земли. Земля черная, мягкая. Около реки оставлена неширокая полоска для прохода и проезда. По этой дорожке мы приехали на постой. В этом доме останавливались все унежемы, едущие в Онегу или из Онеги. Дом большой – пятистенок, пять окон по фасаду, добротный, крепкий, удобный, видно, что строил его хороший мастер. За домом большой двор, хлевы.

Хозяева этого дома: Анастасия Егоровна и Прасковья Егоровна – родные сестры, обе пенсионерки. Раньше они с семьями жили каждая в своей половине, сейчас живут в одной, вместе. Тетя Настя после смерти мужа осталась одна, детей не было, а тетя Пара имела сына, который с семьей постоянно жил в Мурманске. Летом, иногда осенью, приезжал к старушкам, помогал копать картошку, заготавливал дрова.

Хозяюшки смотрят на нас и спрашивают:

- Чьих парнечков везешь, Овдотья, и куда?

- Учиться хотят дальше, а такая школа только у вас в Нименьге. Это мой сынок Ваня, а эти ребята тоже от нас из Унежмы.

- Чьи они?

- Один Матвея Максимовича, тот что чуть поменьше, а второй Павла Семихина. Наверное, знаете родителей их.

- Как же, знаю и Матвея, и Павла. Почти всех унежемов знаю, все ко мне ездят, - говорит тетя Настя.

На другой день Евдокия Викторовна увела своего сынка в Боково. Там, в семье наших знакомых будет жить Ваня, - заявила она. А я и Костя остались жить у этих старушек. Они нам рассказали, что и как делать, как себя вести: раздеваться у порога, спать на полатях, уроки готовить в передней комнате, в туалете не пачкать.

Утром бабушки сварили картошки, вскипятили чай и разбудили нас:

- Вставайте, ребята, скоро в школу.

Не успели мы поесть и попить, заходит высокий парень. Это Костя Хромушкин – племянник наших хозяек. Он немного рябоват, ладно одет, на ногах сапоги по размеру. По дороге в школу мы узнали, что живет он рядом, что в семье у них отец, мать, сестра.

Дорога в школу верх по реке через Выползово в Верещагино. Верещагино – это самая большая деревня Нименьги. Здесь две школы: начальная и неполная средняя, сельсовет, почта и сберкасса, контора колхоза, пекарня, магазин – центр всей Нименьги. А вот и наша школа. Проходим через небольшой коридорчик и попадаем в большую комнату с высокими потолками – это вестибюль. Из него двери в классы – их три, в учительскую, туалеты и раздевалку.

На Поморском берегу, от Унежмы до Онеги, только в Нименьге была школа-семилетка. Сюда съехались дети из всех сел побережья, и даже из глухих лесных деревень Калгачихи, Юрьевой Горы и Ветреного пояса. На переменке собирались в кучки, знакомились, рассказывали о себе, о своих селах:

- Мы Могучие, мы все можем, наш купец Могучий владел половиной Мурмана, имел фактории, - хвалился Венька Могучий. За спиной его стоял брат Колька, а еще подальше Витька Заболотный, Алька Баева – все из Малошуйки.

- У нас в лесной и озерной стороне мы сами всему хозяева, что хотим, то и делаем. У нас своя республика! Рыбы в озерах и реках полно!

Это Витька Розанов из Юрьевой Горы хвалится своей родиной, расположенной за непроходимыми лесами и болотами, куда и зимой трудно добраться.

- А мы из Кушереки, мы поморы, плаваем на Мурман ловить треску. В этом году я был зуйком, наживлял яруса, выходил с отцом в море, - хвастался Петя Амосов.

- Мы – унежемы. Я уже два года ходил на Мурман. Отец говорил, что нашу деревню основали Новгородцы – беглые крестьяне и солдаты, - рассказывал мой тезка Ваня Куколев.

- У нас раньше соль вываривали из морской воды. Варака, на которой была солеварня, называется Варничной, - добавляю я.

- И у нас на море были солеварни, - кричат ребята из Кушереки.

- У нас тоже были солеварни!

- И у нас!

Звенит звонок, прерывая наш крик. Разбегаемся по классам, как воробьи.

Начинаются уроки – ступеньки к познанию. Тут не то, что в Унежме, написал или не написал, выучил или не выучил – все хорошо. Алгебра потрудней и посложней – иксы и игреки. Ведет этот предмет учительница Кузьминская. На уроках усваиваю, домашние задания выполняю, мне интересно. В тетрадях «четыре» и «пять». А вот устно и у доски у меня не хватает духу, теряюсь, забываю и стою, как незнайка. Так же и по другим точным предметам: физике, геометрии, химии. Это сказывается учеба в Унежме. Там учились в основном самостоятельно. Зинаида Михайловна задаст читать, писать или решать, уйдет в другой класс или к себе в комнатушку, а мы сидим одни. Иной день на заданиях только и жили. К доске почти не вызывала, с места не спрашивала. И вот тут я расплачивался не только за робость, но и за плохое знание предыдущего материала. Значительно лучше шли дела по русскому и литературе. К этим урокам я относился с любовью.

Пришла зима. Одели валенки. Мне они были не по ногам – велики. Фуфайка тоже большая. В такой одежде я похож был на пугало, но что поделаешь, другого не было. Иногда приезжали подводы из Унежмы, привозили стряпню, немного картошки. По дороге из школы с Костей заходили в магазин, покупали хлеба. Жить приходилось не обильно, можно сказать, впроголодь. Видя это, наши добрые бабушки давали иногда понемногу супа, а чаще гороховицы. Гороховицу, которую готовили хозяюшки, я и сейчас вспоминаю. Такая вкуснятина, еще бы ел, да нет. Они распаривали зеленый горох в печке, так что он превращался в кашу. Эта каша – запашистая, мягкая, съедалась моментально. Они посоветовали нам сходить к председателю колхоза Александру Васильевичу Вялкову, попросить, чтобы он выписал гороху. Мы сходили, он нам выписал десять килограмм.

Зима была холодная. В нашей школе с печным отоплением тоже было холодно. Сидели на уроках в валенках, фуфайках, иногда шапках. Чем ближе к весне, тем трудней стало жить. В магазине стали давать по четыреста грамм хлеба, иногда его совсем не было. Кончались деньги, а из дому ничего не присылали.

В конце мая закончился учебный год. Скорей домой. К двенадцати часам дня были в Кушереке, а к вечеру дома.

Летом, как обычно, ловил рыбу, ходил за ягодами. В нашей семье событие – появился братик Сашка. До него был мальчик Петя, но жил недолго, всего один месяц. С Сашкой нянчилась Свира. Мать все лето ходила на сенокос, и Санька сидел с нами. Кормили его молоком через рог, давали жвачку – пережеванный хлеб в тряпке. Ложили спать в качалку, подвешенную на длинной палке, которая проходила через всю кухню до запечья. Отец трудился в рыболовецкой бригаде на ремонте сетей, рюж, вязал новые сети. Чтобы прожить, рыбакам колхоз давал авансом деньги под заработки, которые будут осенью. Летом в жаркие дни спали в передней комнате. Над ней была крыша, временный пол, окна заколочены досками. На козлах – доски, сверху лосиные шкуры, постели, подушки, одеяла, разное тряпье. Тут прохладно, много воздуха.

В конце августа начинала поспевать клюква – наш северный виноград. Старики, старухи, дети – все шли на болото, а вечером с полными корзинами, кошелями возвращались домой. Клюкву сдавали в магазин за хлеб, сахар и чай. Как и все в Унежме, мы тоже сдавали клюкву и отоваривались продуктами.

Перед отъездом с Костей Семихиным сходили на Малый ручей за рябиной. Она была еще не совсем спелая: твердая и горькая. Такую рябину обычно связывали в пучки и оставляли дозревать в солнечном месте. Связав гроздья рябины в пучки, я пошел на подволоку, чтобы повесить на дозревание. На новой подволоке за все время прошедшее после постройки дома ни разу не бывал. Повесив рябину и осмотревшись, пошел к выходу, и тут я увидел брезент, а под ним что-то спрятанное. Когда снял брезент, то там оказались книги, тетради, альбомы, блокноты.

Они меня заинтересовали, я стал разбирать и читать. Вот стихотворение без названия и автора:

Выхожу один я на дорогу:

Сквозь туман кремнистый путь блестит;

Ночь тиха, пустыня внемлет богу,

И звезда с звездою говорит.

.

В небесах торжественно и гудко!

Спит земля в сиянье голубом...

Что же мне так больно и так трудно?

Жду ль чего? Жалею ли о чем?

Интересно! Прочитал до конца! А почерк Федора Матвеевича. Неужели он такое сочинил?

Листаю дальше. Вот «Письмо». Читаю:

Ты жива еще, моя старушка?

Жив и я. Привет тебе, привет!

Пусть струится над твоей избушкой

Тот вечерний несказанный свет.

.

Пишут мне, что ты, тая тревогу,

Загрустила шибко обо мне.

Что ты часто ходишь на дорогу

В старомодном ветхом шушуне.

.

И тебе в вечернем синем мраке 

Часто видится одно и то ж:

Будто кто-то мне в кабацкой драке

Саданул под сердце финский нож.

Как интересно! Тут же прочитал все стихотворение и сразу запомнил. С одного раза!

Кажется, с этого времени я полюбил стихи, постоянно искал и читал поэтические сборники. Потом в седьмом классе узнал, что автор первого стихотворения М.Ю. Лермонтов, а об авторе второго долго не мог ничего узнать. Только после войны разузнал, что автор «Письма к матери» - Сергей Есенин, этот чародей русского языка, гений русской поэзии. Всего его прочел, запомнил, любил слушать песни на его стихи, читать о нем все, что появлялось в печати.

Были в этих альбомчиках и тетрадях четверостишия и частушки. Запомнилась одна из них:

Жасмин – аленький цветочек,

Он пахнет очень хорошо.

Понюхай, миленький дружочек,

А в руки не бери его.

Какая наивная шутка-загадка! После первых находок, еще и еще ходил на чердак. И вот еще очень интересное стихотворение:

Ой, полна, полна коробушка,

Есть и ситцы и парча,

Пожалей, моя зазнобушка,

Молодецкого плеча!

А внизу под стихотворением, как ни странно, читаю: Н. Некрасов, «Коробейники». Коробейников прочитал от начала до конца.

Время неумолимо шло вперед. Опять надо было ехать в эту ненавистную Нименьгу. Как не хотелось! Редко-редко ездили унежемы, еще реже привозили посылки. В магазине хлеба не стали давать. На каникулы ходили домой.

Дома со мной приключилось несчастье: обварил кипятком ногу. С большого пальца левой ноги сошла кожа. С больной ногой я и приехал в Нименьгу. Ходил и хромал. Месяца через три, уже на весне, одна из побывавших у нас женщин посоветовала намазать палец сырым куриным яйцом. Через несколько дней боль как рукой сняло, незаживающая так долго рана закрылась.

Во время болезни ноги я не ходил никуда, кроме школы. Валяясь на полатях, был свидетелем, как в дом к нашим хозяйкам приходили незнакомые женщины, просили чего-нибудь поесть. Тетя Настя и тетя Паша спрашивали, откуда они. Женщины отвечали:

- Издалека мы, с юга!

- А зачем сюда приехали? – спрашивали бабушки.

- Нас раскулачили и сослали. Теперь мы живем в Калгачихе. Подайте ради Бога!

Старушки сочувственно относились к просителям, давали им хлеб, садили за стол и кормили.

Зимой на севере дни короткие, поэтому мы старались засветло выучить уроки. Лампу зажигали ненадолго, в продаже редко бывал керосин. В такие длинные зимние вечера сестрицы вспоминали былые годы, счастливые дни, обсуждали деревенские новости, рассказывали сказки, бывальщины, частушки. Одна из них мне запала в душу:

Жили-были три китайца:

Дьяк, Дьяксадрак, Елегитрон.

Жили-были три китайки:

Сипси, Рипси, Симнанпон.

.

Поженились:

Дьяк на Рипси,

Дьяксадрак и Симпанпон,

На Сипси – Елегитрон.

В том 1934 году с 1 января в Онеге стали вольно продавать хлеб. После окончания уроков в субботу с Костей намыливали ноги и шли в город. Приходили утром, занимали очередь, отстояв ее, покупали хлеб и шли обратно в Нименьгу. Этим хлебом жили до субботы. Дорога в Онегу и из Онеги отбирала много сил, изматывала, ведь туда и обратно около шестидесяти километров.

В учебе стали появляться хвосты, интерес к ней стал пропадать. И может быть из-за того, что мозг, да и весь организм, не получал достаточного питания. Зато на голове появились ненужные жители, которые жадно кусались. Весной еще голодней, зимняя дорога пропала, унежемы не ездили, не было посылок. Опять пришлось идти к Вялкову просить гороха. И он опять выручил. Этим горохом дожили до конца учебы. Пятый и шестой классы я закончил с тройками и четверками. В конце учебы нам сказали, что в будущем году в Нименьге не будет семилетки.

От Нименьги до Унежмы почти шестьдесят километров. От Поваженья шли по отливу. День был солнечный, теплый. Когда перешли песчаную гряду Сосновки, показались вараки, дома, церковь, а колокольни уже не было. Ее свалили в 1931 году. При ее падении задрожала земля, ахнуло, и этот звук разнесся по деревне и по варакам.

Лето прошло, как обычно, незаметно. Ох, как не хотелось ехать в Онегу! Предстоял еще год испытаний, голода, холода. И опять на новом еще не известном мне месте, с новыми людьми. И еще дальше от дома. Но надо было закончить семилетку! В то время семилетка для деревенского парня считалась большим достижением. Но всей сложности учебы и жизни в Онеге я тогда не представлял.

В конце августа на мотоботе «Герой» меня и Ивана повез его отец, Александр Федорович, в Онегу. Он был капитаном. Кости Семихина не было, так как он с сестрой, приезжавшей в деревню в отпуск, уехал в Мурманск. На Поньге на лесозаводе № 34 нас принял директор школы А.А. Фокин. Учиться будем в седьмом классе, а жить в школе на чердаке. Через некоторое время с чердака нас перевели в общежитие, что на берегу речки Поньги. В подъезде, куда нас перевели, было две комнаты и кухня. Одну комнату занимала уборщица школы и ее дочка, а другую двое ее парней. К ним подселили меня и Ивана.

Школа на лесозаводе деревянная, двухэтажная, средняя, т.е. десятилетка. Поселок большой, дома и улицы деревянные: тротуары и проезжая часть из толстых досок. По поселку, по дорогам опилки и стружки.

Город Онега - на другой стороне реки. Перевоз людей производится на катере в полную воду. Мой дружок недолго пожил со мной на Поньге. В воскресенье уехал в город, да там и остался жить у Лукинской Василисы, нашей унежемки. Учиться перешел в городскую школу. Опять я остался один. Конечно, помощи я от него не ждал, но вдвоем веселей. С собой я привез только немного денег, и о роскошном житье нечего было думать. Покупал только хлеб, иногда соленый огурец.

Поньгская школа отличалась от Нименьгской. Тут учителя были специалисты со стажем, и мне, прошедшему курс пятого и шестого класса в деревне, было трудно гнаться за городскими ребятами. Мои познания и развитие еле-еле вытягивали на тройку. Учиться было тяжело, запущенность старого материала давала себя знать. После школы шел в магазин, покупал хлеб и пил чай с солью, вернее, кипяток. Чай у нашей уборщицы Вассы Гусевой всегда был горячим. Видела она, как трудно мне жить, и иногда давала вареной картошки. Картошка ее ворзогорская (раньше она жила в Ворзогорах), сладкая, рассыпчатая. В Нименьге меня подкармливали старушки Ушаковы, а тут Васса Николаевна. Говорят, мир не без добрых людей. Я-то это испытал на своей шкуре! В моей жизни было много добрых и сердечных людей. Они помогли мне выстоять, пережить тяжелые периоды жизни. Спасибо им – тете Насте и Паре, Вассе Николаевне!

Как ни трудно, голодно, но седьмой класс я закончил. В аттестате – сплошные тройки, кроме русского и литературы.

Скорей домой. Дома хлеба мало, дак наловлю и наемся рыбы. Неудовлетворенность едой, голод сопровождали меня все эти годы. Дома я был сыт за счет рыбы. Ежедневно ходил торбать камбал, дома сидел только во время шторма. В июле начиналась морошка, потом голубика, вороника. Дикорастущие собирали в больших количествах и употребляли в свежем виде.

Мой дружок Ваня Куколев не успокоился на семилетке, он опять стал уговаривать меня учиться дальше. В один из воскресных дней он пришел ко мне с газетой «Правда Севера», в которой были объявления о приеме в техникумы и высшие учебные заведения. Сам себе уже выбрал место учебы. Это – мелиоративный техникум, советовал и мне туда же подать заявление. Его бы приняли, а меня нет, так как мне не исполнилось шестнадцати лет. И тогда отец пошел в сельсовет за метриками и договорился с председателем сельсовета прибавить год. По новым метрикам я стал на год старше, т.е. с 1918 года.

Как я жалел, что послушал своего друга, пообещав ехать на учебу в Архангельск! Как переживал за свою оплошность! Жизнь в Архангельске мне представлялась более изнурительной, даже хуже, чем в Нименьге и на Поньге. В августе в отпуск приехал Алексей Матвеевич. Он пообещал взять меня в Мурманск. Отец написал письмо Федору Матвеевичу, чтобы он приютил, прописал в свою комнату. Оглядываясь назад, скажу прямо, он меня выручил.

В заполярный туманный Мурманск приехали рано утром. Накрапывал дождь, мерцали огоньки: внизу – в порту, вверху – на вокзале. По длинной деревянной лестнице поднимаемся на вокзал. Вокзал – деревянный стандартный одноэтажный дом. Около него площадь, а от нее вверх, налево и направо – городские улицы. Слева – единственный каменный дом.

- Это ТПО, - поясняет Алексей, - в нем магазины и столовая. Сейчас пойдем на Жилстрой к Федору.

Бредем по илистой вязкой грязи. На ходу читаю вывески: улица Книповича, Мурманское мореходное училище, проспект Кирова. Это Жилстрой. Тут на улице М. Горького живет Федор Матвеевич с семьей, один из братьев, имеющих жилплощадь. Входим в квартиру. Открывает Авдотья Степановна. Разговаривает сухо, нехотя, сдержанно – радости от появления родственников никакой. Алексей ушел на судно, а я остался. Скипятила чай, налила чашку. Я пил чай, а она за мной следила. Я это понял внутренним чувством. Вечером она мне сказала:

- Возьми в кладовке одеяло с подушкой и на полу ложись спать.

Кладовка – это место для бездействующего туалета, заполненное грязными ведрами, лентяйками, метлами, разным тряпьем. Среди этого хлама еле разыскал одеяло и подушку. Матраса не было, пришлось спать на одеяле и одеялом накрываться.

Следующие несколько дней пошли на поиск работы. Так как я был еще несовершеннолетним, на обычную работу не принимали. Пошел в школу ФЗУ судоверфи. Там набор кончился, и меня не взяли. Сунулся в отдел кадров Рыбокомбината. Сразу же поступил в группу по подготовке бондарей.

Когда узнали мои родственники, что я буду учиться на бондаря, удивлялись и смеялись – ведь в нашей поморской семье все были рыбаками. Особенно по этому поводу злорадствовали Авдотья, отец и мать Авдотьи, жившие рядом. Может быть я поступил бы в более престижное учреждение, если бы мне кто-нибудь помог. Помочь имели возможность, но не хотели. Федор в то время был в отпуске и при желании мог помочь.

Несмотря на такое отношение, я стал учиться. Стипендию выдавали десять рублей на месяц и талоны на обед. Первоначально думал, что буду питаться в семье брата, но не тут-то было. Когда я получил первую получку и стал отдавать Авдотье, она не взяла и сказала: «Кормись сам». Она все куда-то прятала, даже хлеба корки не найдешь, а ключ постоянно у нее висел на поясе. На скудные свои деньги я покупал хлеб и сахар, пил чай, а днем, если был талон, ходил в столовую.

Спать ложился пораньше, чтобы не проспать – ведь занятия начинались в восемь часов утра, а еще потому, что если поздно приходил, стоял у двери и долго ждал, когда откроют. Будущие бондари – это подростки четырнадцати-пятнадцати лет с незаконченным средним образованием – пять, шесть классов. Были ребята, как и я, с семилеткой. Там я познакомился с земляками Сашей Денисовым из Кушереки, а через него с Павликом Лебедевым. Саша Денисов жил, как и я, у дяди, и тоже на улице Горького через дорогу. К нему я часто ходил, мы крепко подружились и всегда ходили вместе. Среди других ребят запомнились Потя Хорев, Коля Смирнов, Андрей Вдовин – все они из северных областей. Впоследствии они тоже стали моими друзьями.

В Мурманске в то время жил дядя Гриша с семьей – женой Антониной и детьми Аней и Лидой. Жили они в бараке на улице Советской, занимали одну небольшую комнату. К ним я часто ходил, они меня всегда хорошо принимали – поили и кормили. Белье в стирку к ним носил. Стирала, в основном, Аня.

Учеба моя продолжалась десять месяцев. К концу ее стали платить стипендию шестнадцать рублей. В июле месяце 1936 года была сдача экзаменов, а после отпуск. За отпуск я получил двадцать рублей и пошел купить костюм, но денег не хватило. Когда Алексей пришел из моря, я ему об этом сказал. Мы пошли в магазин, он добавил двенадцать рублей и мы купили костюм серого цвета. Это был мой первый городской костюм. И еще одна обновка у меня появилась – пальто. Его мне подарил Алексей. Ему оно было мало, а мне как раз. Теплое, бобриковое – оно меня спасало не один год от холодов. К Алексею я ходил на судно, как только «Аскольд» приходил в порт. Часто он меня кормил едой из кухни судовой или водил в столовую, расположенную на территории порта.

Алексей Матвеевич был добрый и гостеприимный человек. Всю жизнь он плавал в морях: сначала с отцом, потом в траловом флоте. С детских лет познал трудности рыбацкой жизни, сам испытал их и сочувствовал другим. Он ничем не выделялся: ниже среднего роста, блондинистого цвета, с неторопливыми движениями, голос с картавинкой, был парнем с распахнутой душой. Как и все моряки, после рейса любил пображничать. Я часто ходил по причалу, ожидая прихода судна, на котором он работал тралмейстером.

Вдоль причалов стояли суда, уже разгруженные и ожидавшие разгрузки. Приходившие с моря, по возможности, сразу ставились под выгрузку. Стампы, наполненные окунем, треской, палтусом, вытаскивали из трюмов судов соленую и свежую рыбу и увозили их в посолзавод или холодильник. Там рыбу обрабатывали, отгружали в магазины города или в вагоны. Около ста вагонов свежей, соленой рыбы, консервов, печени и жира отгружали мурманчане в глубь страны. В рыбном порту были консервный, коптильный, посолзаводы, холодильник, завод рыбного медицинского жира. Ежедневно приходили в порт с полным грузом труженики-траулеры, а разгрузившись, снова уходили в суровое Баренцево море. Более двадцати процентов океанической рыбы давал Мурманск стране.

Мурманск снабжался по первой категории. В магазинах все было: мясо, рыба, колбаса, хлеб белый и черный разных наименований, одежда, обувь, мануфактура, вина, ликеры, наливки, настойки. Строились каменные дома, школы, магазины, дом культуры рыбаков. Но основным жильем по-прежнему были бараки, изредка двухэтажные деревянные дома. Один из районов, где стояли домишки из досок, фанеры и разного хлама, называли «Шанхай». Теперь в этом овраге построен стадион. Город рос в северную сторону к Зеленому мысу, в южную – к Коле.

Отпуск мой кончился и я пошел на работу в таро-ремонтный цех. Пока было тепло, ремонтировали бочки в овраге около бани, с холодами перешли в цех, вновь построенный около первой проходной. Ремонтировали бочки с заменой клепок, доньев, обручей. Работа оплачивалась очень низко, но специалисты-бондаря зарабатывали хорошо. Были у нас в цеху братья Шоховы, Турасов, Муруговы отец и сын делали по сорок-пятьдесят и более бочек, они перевыполняли норму и с прогрессивкой получали прекрасно. Потом, когда возникло Стахановское движение, они стали первыми стахановцами. Как только появились сообщения о рекорде Стаханова, начальник нашего цеха Соколов, зная, что я окончил семилетку и хорошо читаю, на обеденных перерывах заставлял читать «Полярную Правду». На обед рабочие собирались в красном уголке, туда же уборщицы приносили кипяток, заваривали чай. Бондаря приносили обед с собой, а мы, фабзайчата, как только начинали звонить в рельсу, бежали за булкой или хлебом в ларек, который был рядом за проезжей дорогой.

Новый цех, в котором работали – это барак. У окон с двух сторон рабочие места, посредине тоже верстаки с обоих сторон. В смену работало человек по тридцать бондарей. В цехе было холодно, хотя отопление центральное. С одной стороны было две двери и с другой тоже. Бочки закатывали со снегом и со льдом, мерзлые.

Зима 1937 года была холодная, а для меня особенно, потому что никакой теплой одежды и обуви не было. На голове простая кепка, на ногах полуботинки матерчатые, белье легкое летнее. Особенно мерзли уши и ноги. Шапки-ушанки не было, но она, новая, Федора Матвеевича, висела на гвозде около ходиков у кровати. И я решил воспользоваться ею, чтобы не отморозить уши. Утром, уже совсем готовый идти на работу, схватил ее и бегом из комнаты. Слышался крик Авдотьи, но он меня не остановил. Весь день я был в тепле и радовался, а потом к концу смены настроение мое упало, я ожидал – мне не миновать разноса. Так оно и получилось. Как только зашел в комнату, шапка моментально была сорвана  моей головы Авдотьей Степановной, моей крестной. Последовал грубый разговор:

- Зачем взял чужую шапку?

- Очень холодно, уши мерзнут, боюсь отморозить их, - несмело отреагировал я.

- Чужое ничего не брать, нужно иметь свое, - был ответ.

Вот оно, подлинное лицо Авдотьи. Никакой жалости, никакого милосердия, хоть замерзай!

Прежде, дома, меня называли Ваней, а теперь я Ванька, а то и просто – «ты». От ее хитрого уважительного отношения не осталось и следа.

Она боялась, как бы мы их не объели, не утащили бы чего из комнаты. В ней ожил инстинкт стяжателей родителей.

Осенью 1936 года меня вызвали в военкомат на приписку. Осматривали врачи и направили на операцию по поводу пупочной грыжи. Операция была недолгой под местным наркозом. Выписали меня на легкие работы. Когда я принес Соколову справку, он мне не сразу ответил, где работать, сказал:

- Посиди, а я схожу в контору.

Я знал, что пойдет он к Панову Н.Г. – начальнику тарного хозяйства. Панов уже меня знал по общественной работе – я зачислен был агитатором.

- Будешь мастером! – вернувшись, сказал начальник цеха. Принимать по количеству и качеству бочки у рабочих и записывать.

- Дак есть же у нас мастер, Николай Иванович!

- Поработаешь с ним три дня, а потом будешь один. Он пойдет в отпуск, вопрос с ним уже решен.

«Мастером, так мастером» - решил я. После возвращения Качалова я опять работал бондарем. В том же году осенью меня избрали членом завкома рыбокомбината, а в 1937 году я вступил в комсомол.

После убийства Кирова начались всевозможные антисоветские процессы, разоблачения антипартийных групп, вредителей, врагов народа. По городу шныряли «черные вороны» - машины НКВД, забирая по ночам «врагов народа». На предприятиях проводились собрания в поддержку линии партии и мудрого вождя народов. Люди боялись говорить друг с другом, как бы не вылетело лишнее слово, не оказался бы друг «стукачом» - осведомителем комитета внутренних дел.

Вечера после работы в основном проводили на Жилстрое, ходили в кинотеатр «Северное Сияние». До войны он был деревянный, одноэтажный, штукатуренный снаружи и изнутри. В нем всегда было много посетителей, работал буфет, иногда играл духовой оркестр. В большом фойе по стенам устраивались выставки картин и фото-работ местных умельцев. Около «Северного Сияния» всегда было многолюдно, это было самое веселое место Жилстроя. Кто не пошел в кино, гуляли по Кирова парочками или группами, там же знакомились, ругались и дрались. Ходить по улице было безопасно: никакого транспорта, разве что телега проедет, в выходные дни и того не было. Напротив «Северного Сияния» - отделение милиции, а справа салон «Пиво-Воды». Воды почти никогда не было, а вот пиво всегда, и причем не одного наименования: «Жигулевское», «Ленинградское», «Московское», иногда «Мартовское».

В один из воскресных вечеров с Сашкой Денисовым мы пошли в кино. Там встретились с Колькой Смирновым. С ним была девочка лет 14-15-и. Он сказал, что это его сестра Шура. Мы познакомились. Шура училась в техникуме на учителя младших классов. Потом через Колю я ее пригласил в кино, бывал в их семье, узнал родителей. Они жили в бараке на Колхозной улице. У нас завязалась дружба. Переполненный чувством к этой девушке, я написал письмо и отослал по почте. Не сумев объясниться в своем уважении и любви, использовал слова А.С. Пушкина из «Евгения Онегина»:

Я Вам пишу, чего же боле,

Что я могу еще сказать?

Теперь я знаю – в Вашей воле

Меня презреньем наказать.

Презренья не было, но разговор был серьезный и дружба продолжалась.

____________________________________

Летом 1937 года я взял отпуск и поехал в Унежму. До Кеми на поезде, оттуда на пароходе до Онеги, а там на «Герое» до деревни. Почти два месяца жил в родительском доме. С тех пор, как я уехал, в семье появился еще один брат – Толя, ему было немногим более одного года.

По окончании отпуска вернулся на работу – бондарить. На другой день меня вызвали в контору к начальнику тарного хозяйства Панову Н. Г. Я его знал с тех пор, как работал матером. Однажды он меня пригласил к себе домой. Семья у него была небольшая: жена, маленький сынишка и брат Илья. Меня хорошо приняли, кормили, угощали чаем, а потом Николай Григорьевич стал мне показывать альбом, фотокарточки, сделанные им самим. Вытащил фотоаппарат и предложил сняться на память. Та карточка сохранилась – в морском кителе (это его китель) и с надписью: «Ваня».

И вот снова предстоит встреча с начальником. Поднимаюсь на третий этаж управления Рыбокомбината, вхожу в бухгалтерию. Через стеклянную дверь -кабинет Николая Григорьевича. Увидев меня, он говорит:

- Ульянов, иди ко мне! Как съездил, где был? – задает вопросы, смотрит на меня и внимательно слушает.

- Пойдешь на новую работу, которую я предложу? – неожиданно спрашивает он.

- Я не знаю, что за работа и правлюсь ли с ней, - отвечаю неуверенно.

- Справишься, работа не трудная, по тебе. С завтрашнего дня я Вас назначаю инспектором по качеству тары. Будешь принимать бочки и ящики от бондарного завода. Познакомишься с мастерами, бракерами, работниками ОТК. Возьми государственные стандарты, почитай, проштудируй и берись за дело. Я на тебя надеюсь. Оклад будет сто семьдесят пять рублей.

Я не стал возражать, поблагодарил за доверие и вышел, поняв, что я поднимаюсь на ступеньку выше моих друзей бондарей.

Работа у меня была не грязная и не пыльная. Утром осматривал бочки и ящики. Если не было брака, разрешал возить на заводы, некачественные заставлял переделывать.

...

Летом 1938 года я попросил отпуск. Его подписал безо всяких возражений Николай Григорьевич. И вот я опять на родине. И не один я такой отпускник. Приехали к своим матерям Тоня Евтюкова, Настя Епифанова. У на в Заполье гостила Дуся Ульянова у своей матери Степаниды Андреевны. Дуся вся белая – и лицом, и волосами, стройная, в белом платье, веселая, с широкой улыбкой. Не знаю, старше ли она меня была, но мне казалась она взрослей. Мы часто ходили то к морю, то на вараки. В первый же день на крыльце магазеи она запела:

Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой.

Выходила на берег Катюша,

На высокий берег, на крутой...

Остановилась, кивком головы отбросила назад свои белые, как лен, кудри, и спросила меня:

- Знаешь эту песню?

- Слышал, только что начали петь.

- Да все поют, весь город с утра до вечера, - и улыбнулась своими добрыми глазами. Тут же спели «Катюшу» от начала до конца. Вечером в клубе разучивали, а на другой день вся деревня пела.

Вскоре Дуся уехала, потом и я.

____________________________________

Осенью меня несколько раз вызывали в военкомат, проходил врачей, сдавал анализы. Весной 1939 годы многих моих друзей призвали в армию, я тоже ожидал повестки, но меня не беспокоили.

Жить у Авдотьи стало невыносимо. Ворчала, не открывала дверей, иногда уходила к родителям надолго, а я стоял и ждал, когда придет. Ключей от комнаты мне не давала, если я приходил за ними, недовольная сама шла с ребенком и самолично открывала. Я стал искать жилье. Поселился у Егорова Алексея по ул. Ленина в бараке. Жить у него пришлось недолго. Вскоре получил повестку. В тот же день получил расчет. Зашел к Николаю Григорьевичу попрощаться. Он по-отечески сказал:

- Ну, Ваня, служи Родине, как и работал, слушай командиров, выполняй команды. Вернешься - приходи, будем вместе работать!

Поблагодарил я этого доброго человека, сделавшего много хорошего для меня, а на другой день пошел в военкомат.

Наша команда призывников в количестве двенадцати человек, во главе с лейтенантом, сопровождающим до места, 29 декабря погрузилась на поезд. Ехали в общем вагоне до Москвы. В Москве перешли на другой вокзал и на Киев. Из Киева на Винницу – областной город, наш конечный пункт, в конвойный батальон войск НКВД. Об этом мы узнали от сопровождающего нас лейтенанта.

И вот большое белое трехэтажное здание за забором. В проходной дежурный солдат с винтовкой пропускает нас во двор. Начинается армейская, еще одна ступенька моей жизни.

...  

Описание службы И.М. Ульянова в армии пропущено. Здесь приводятся только отрывки, имеющие непосредственное отношение к Унежме или же необходимые для сохранения связности повествования.

... Простуда сильно подорвала мое здоровье. Я потел, сил не было, постоянно получал освобождение от занятий. В казарме нельзя было находиться, из части уходить тоже нельзя. Я выбрал укромное место в парке за деревьями и кустами. Сижу там на скамейке, смотрю – из-за кустов показалась сине-малиновая офицерская фуражка. Идет ко мне офицер. Убегать поздно, да и бесполезно. Когда он подошел поближе, я узнал в нем командира батальона майора Цыгичко.

Встал, как ветром подняло, доложил:

- Товарищ майор, красноармеец Ульянов после нахождения в госпитале освобожден от занятий и нарядов, велено больше быть на воздухе!

- Почему вы здесь, товарищ красноармеец, а не в казарме? – строго спросил майор.

- Дневальный не разрешает быть в казарме, товарищ майор!

- Скажите дневальному, что я разрешил вам находиться в казарме. Да, покажите мне освобождение от службы.

Читал майор бумажку, выданную врачами госпиталя, и хмурился, а потом сказал:

- Идите в казарму!

- Есть в казарму, товарищ майор! – отрапортовал я, и пошагал к казарме.

Через два дня меня вызвали в штаб. За столом сидел писарь Колька Кулаков, с которым ехали из Мурманска в Винницу.

- Получай документы, - сказал он, - поедешь домой, ты отслужился.

- Как так? – спросил я.

- Тебя по чистой увольняют из армии. Документы пришли из госпиталя!

Получил документы, денежное довольствие, сухой паек, и домой в Унежму, так как врач посоветовал в деревню, на молоко, больше быть на природе.

До Кеми еду на поезде. С Кеми на пароходе до Онеги, а там, как раньше много раз ездил, на мотоботе колхоза «Герой».

Дома меня радостно встречают мать, отец, Свира, Ульяна, Саша, Толя. Теперь отец работал дома: плел корзины, вязал сети, ремонтировал ловушки. Мать работала в полеводческой бригаде, Свира на путине, Ульяна – на маслозаводе, Сашка и Толька бегали по улице – первому было семь, второму – три года.

Первое время я нигде не работал. Родные кормили и поили меня самым лучшим, что было. Подоив корову, мать наливала стакан парного молока, сестра Свира приносила рыбу, Ульяна – кусок масла. За обедом и ужином были шаньги, рыбники, молоко, и в первую очередь мне. Было очень неудобно – ведь я обворовывал родителей, сестер, братьев. Они молчали, а мама оправдывала это моим плохим здоровьем, старалась кормить получше и побольше, чтобы я скорее поправился. Бедная моя мама! Как она боролась за мое здоровье, оставаясь голодной, отдавала все мне, любимому сыну. Да, она меня любила как никого из детей - это я видел. За столом она сидела рядом со мной и смотрела, чтобы я все съедал. Благодаря ее заботам я опять стал полноценным человеком. В то время я не мог оценить ее доброту и милосердие, ее сострадание к своему дитяти. Только потом понял, какой подвиг она совершила, воспитав своих шестерых, да еще пятерых приемных детей. Спасибо ей, большой земной поклон и вечная память! Теперь, когда ее нет, я все чаще задумываюсь: «что я сделал хорошее, чем порадовал маму?»

Прошло лето 1940 года, стал ходить в магазин, однажды зашел в сельсовет к Антону Степановичу Тюрдееву, работавшему тогда председателем сельсовета. Показал ему свои бумаги, а он говорит:

- Эта болезнь не смертельная. Я вот с туберкулезом живу и не думаю помирать!

- Помирать и мне не хочется, мало пожито!

- А не хочется, дак давай-ка поработай, хватит жить на шее родителей.

- Рад бы, да где тут найдешь работу?

- У меня есть должность избача! Пойдешь?

- Чего же не идти, все равно хожу в клуб!

- Бери ключ от церкви, и сегодня же начинай работать, а я отдам приказ о твоем назначении. Оклад небольшой, всего сорок рублей, да ведь и это деньги, они везде нужны.

И я стал работать избачем. Прежде всего занялся оформлением бывшей церкви, а теперь клуба. Написал три лозунга на красном материале и развесил их перед сценой: сверху один горизонтальный и по бокам два вертикальных. Сверху вертикальных приладил с одной стороны портрет Ленина, с другой – Сталина. Потом еще написал два лозунга, которые повесил по правой и левой стороне зрительного зала. Были в хламе кое-какие книги, в том числе и художественная литература, собрал их, почистил, сложил в шкаф, принесенный из сельсовета, и стал выдавать для чтения односельчанам – парням и девкам. Работа пошла. Зимой организовал стенгазету и художественную самодеятельность. В клуб стали ходить подростки, дети, а иногда и взрослые. Старики и старушки не заходили, ведь это церковь, бывшее святое место, превращенное в клуб, где грешники поют и танцуют вместо того, чтобы молиться богу.

Из ребят-подростков в то время выделялись Евтюков Михаил, Ульянов Егор, Епифанов Иван, Евтюков Анатолий – все они могли играть на балалайке. Из девочек Евтюкова Анна – секретарь комсомольский, Епифанова Надежда, Куколева Ольга, Фролова Любовь, Варзугина Августа. В клубе обычно водили кадриль. Кто-либо из парней играл на балалайке, а остальные водили хоровод, иногда играли в «ручеек», пели песни. В доме Варвары Евсеевны изредка собирались поиграть в дурака или подкидного. Играли по много раз. Однажды Любка Фролова осталась в дураках сорок раз.

Домой из клуба расходились в девять-десять часов. Как только я начинал гасить керосиновые лампы, мои посетители убегали на улицу. В темноте я добирался до двери, скорей закрывал входную дверь ни ключ и тоже скорей уходил из церкви. В темной церкви было жутко и страшно: кажется, вот-вот тебя кто-то схватит и не отпустит из этой черноты, ведь там, как говорили старшие, жили боги. На улице догонял девчат, а ими хороводила Ольга. Стояли на улице, разговаривали, или шли домой по недавно сделанному деревянному тротуару. Так как из Заполья нас было двое – я и Любка Фролова, шли вместе. Она меня моложе на три года. Разговор с ней обычно не получался, а если я ее хотел задержать, она вырывалась и убегала.

.

Продолжение (3)

.

1    2    3    4