• Главная • Страна наоборот • Другие города • По Русскому Северу • Унежма • Люди и судьбы •

По русскому Северу

• Три похода по Северу • Водлозеро • Кондопога • По Онеге • Унежма-Каргополье-Кенозерье 2006 • Дорога на Север • Ссылки •

~ О времени и о себе ~

"Началась война!".  Унежма в военные годы.  Девушки-связистки. Крушение самолета.  В Онегу.  На самой высокой мачте.  "Хочу на фронт!"  Смерть отца.   Демобилизация.    Волома.  Симон Воломский.  Свадьба.  С молодой женой в Унежму.  Осколок.   Пенсионер.  К сестре Фисе в Новгород.  На родину жены в Волому.  Покинутая деревня.   Снова в Унежме.  Унежма 1970-х. Перестройка.  "Горбатенько живем". 

Фрагменты из второй книги И.М. Ульянова "Страна Помория" можно прочитать здесь:

.

Москвы уголок

(Глава, посвященная Унежме)

.

Очерки истории Беломорья

(Отрывки из разных глав книги, рассказывающие о жизни и быте поморов)

.

Началась весна сорок первого. Как обычно, пахали землю, сеяли картошку, ловили рыбу. В воскресенье двадцать второго июня 1941 года председателю сельсовета сообщили из Онеги, что сегодня будет важное правительственное сообщение. А так как радио в Унежме не было, никто этого сообщения не слушал.

Вечером в магазине председатель сельсовета сказал, что началась война. На нас напали немцы. В магазине, где в воскресенье обычно собиралось много народу, стало тихо, все замолчали. Потом посыпались вопросы, потом охи и вздохи, всхлипы и плач.

- В прошлую войну муж не вернулся – погиб, теперь очередь моих бедных сыновей подошло, - ревела Куколева Таисья.

- Много не вернулось мужиков с прошлой войны, а теперь опять немцы напали. Чтобы они сдохли, поганые. У меня тоже парни подрастают, - говорила Евдокия Варзугина.

- Мой сынок Ваня в этом году закончил военное училище. Пишет, что наша армия хорошо вооружена, много танков и самолетов. Не допустят немцев, перебьют всех на границе, - успокаивает женщин Евдокия Викторовна – мать моего друга Ивана Куколева.

- С полок целые горшки не падают, все равно разобьются, - всхлипывая, молвит Евтюкова Ольга.

Я стою в сторонке. Рядом Антон Степанович, Петр Ильич – председатель колхоза, Иван Александрович, Иван Леонтьевич.

- Да что вы, бабы, разревелись. Разобьет наша армия немцев, не допустит до границ. Ведь и в песне поется:

И на вражьей земле мы врага разобьем,

Малой кровью, могучим ударом.

- Хорошо бы так, да ведь немец-то он чувствует силу. Сколько мужиков наших с первой войны не вернулось, всех побил. Ох, чую я, добра не будет! – не унимается Таисья Кузьминична Куколева.

- Бросьте, бабы, шуметь, победит наша армия Гитлера, ведь с нами Сталин, - уверенно сказал Антон Степанович – председатель сельсовета.

Петр Ильич - председатель колхоза - и Иван Александрович поддерживают его:

- Да что нашей Красной Армии Гитлер, есть у нас опыт боев на Халхин Голе и с финнами, верьте, победим. Надо нам работать получше, своим трудом крепить мощь Родины!

Вскоре Антон Степанович сообщил мне, что должность избача сокращается, а при отделении связи организуется группа связистов по обслуживанию линии связи. Из Онеги приехал руководитель этой группы Виктор Постников, он меня оформил на работу в онежскую контору связи.

Немцы яро наступали, по телефону сообщали о сдаче городов. Тревога росла, стали получать письма из Мурманска: многих забирали в армию, бомбили Мурманск, немцы перерезали железную дорогу Мурманск-Ленинград, появились переселенцы в Унежме, хлеб в магазине стали выдавать по норме. Жить стало трудней, хлеба не хватало, круп и макарон совсем не выдавали. Выручала мать, она ходила к деинке Ирке помогать носить воду на пекарню, переносить хлеб в магазин, за эти услуги деинка ей давала немного хлеба. Нашелся и другой добрый человек – Антон Степанович, он стал привлекать меня к ревизиям в магазине. За это тоже давался кусок хлеба, а иногда и целая буханка.

Вскоре в Унежму приехал техник связи и привез оборудования для установки усилительной подстанции для обеспечения регулярной правительственной связи по имеющейся бронзе. Он установил стойку в одной из комнат сельсовета и мотор для зарядки аккумуляторов в бане около Великой вараки. Обслуживание мотора и зарядка были поручены мне. Когда меня не стало в Унежме, был прислан техник Бавыкина Шура, она обслуживала правительственную связь и жила в нашем доме, в моей комнате.

Весной 1942 года в Унежму прибыла группа военных связистов – целый взвод. Они взяли под охрану линии связи на Кушереку и Нюхчу. Жили в доме Екатерины Куколевой (Рабадихи), а чуть позже появились военные девушки-связистки. Для них на церкви был оборудован пост по наблюдению за воздухом. Такой же женский пост был организован на реке Челице. Унежма находилась в прифронтовой полосе. В небе постоянно слышался гул моторов самолетов. Проходили они обычно на большой высоте и далеко на восток до Архангельска и дальше.

В один из зимних коротких дней вблизи деревни необычно громко загудел самолетный мотор. Такого не бывало, все насторожились, выбежали на улицу, а мальчишки на вараку. Летел самолет на малой высоте, в тумане его еле-еле было видно. Метрах в пятистах от деревни между Великой и Варничной вараками нырнул вниз и исчез среди нагромождения льда. Думали, что немцы залетели, а когда прибежали, увидели, что это наш самолет и летчики наши. Машина была до неузнаваемости искорежена, летчики ранены. С трудом вытащили их из кабины. Двое вскоре умерли, а одного Михаил Ульянов увез в Нюхчу в госпиталь. Пилотов похоронили на унежемском кладбище, теперь там стоит памятный знак, сделанный Михаилом.

Война, вопреки прогнозам, затянулась. Стали приходить похоронки, постоянно призывали резервистов, усилился голод. Спасала рыба, которую ловили зимой и летом, днем и ночью. На меня односельчане стали смотреть с подозрением и презрением или вообще не замечать. Я понимал, что надо идти на войну, там мое место, хотя в кармане был белый билет – знак непригодности к службе в армии. Искал случай уйти. И вскоре он представился. Он начальника отделения связи узнал, что в Онеге создается бригада ремонтников-связистов. Позвонил начальнику райотдела связи А.В. Куйкину, рассказал о своем желании. Вскоре он сообщил: моя просьба удовлетворена, и я уехал в Онегу. По приезду сразу же обратился к военкому, чтобы взяли в армию, но он сказал:

- Работайте пока, а если нужны будете, пошлем повестку или вызовем по телефону.

Вскоре бригада связистов приступила к работе. Надо было ремонтировать линию связи от Онеги до Пертоминска. Начали от Онеги в сторону села Покровское. Работы было много: столбы перекосились, провода провисли, проржавели, соединение проводов проведено без пайки. Пришлось все это исправлять, линия очень была нужна, она единственная по берегу Белого моря. В военное время использовалась как правительственная. Постепенно я научился пользоваться поясом и когтями, освоил пайку проводов непосредственно на столбах. Очень медленно дошли до Покровского. К осени дошли до Тамицы. Начались дожди, усилились холода и работу пришлось прекратить, хотя до Пертоминска оставалось еще далеко. Вся группа вернулась в Онегу.

В Онеге тоже нашлась работа. Надо было подтянуть провисшие провода линий связи через реку. Работа эта не простая. Река Онега в районе города широкая. На правом и на левом берегах столбы, да посредине реки столбик на каменном островке. Провода провисли, так что чуть не касаются воды. И мачты высокие. Не помню, какая высота мачт, но не малая. Стоим около мачты и задираем головы, так что кепка сваливается. Пять мужиков, в том числе и бригадир, монтеры-верхолазы прикидывают, как быть, кому лезть. Высоко, страшно, техники безопасности никакой – пояс да когти, и то ненадежные. Все смотрят на меня – самого молодого, освоившего в этом году профессию связиста-верхолаза. «Трусы в карты не играют», - решил я. Надел пояс понадежней, когти получше, и пошел. Чем выше, тем трудней взбираться, столб стал толще. Оказывается, мачта составлена из двух деревьев, скреплена железными хомутами, а к хомутам прикреплено четыре кольца для растяжек. С трудом преодолеваю утолщение.

Чем выше, тем страшней. Столб стал тоньше, когти соскальзывают, каждый шаг дается с трудом, да еще и качает. Кое-как до перекладины добрался, зацепился за нее цепью пояса. Отдышался. Посмотрел вниз, голова кружится, человечки внизу, как букашки, город – как на ладони. Блоком подтягиваю провода, снизу помогают – тянут, и когда говорят: «хорошо», закрепляю провода на изоляторе. Закончив работу, опускаюсь вниз. Все довольны и рады, а я еще долго успокоиться не могу...

На следующий день пошел в военкомат. Написал заявление: «Хочу на фронт».

_________________________________

Здесь пропущена целая глава, посвященная Великой Отечественной войне. И.М.Ульянов был связистом, с апреля 1943 года сражался на передовой в составе 173-й стрелковой Оршанской дивизии, а с  января 1945 года - в 62-й дивизии, входившей в состав 31 армии III Белорусского фронта.  Привожу здесь только небольшой отрывок из этой главы о смерти отца в Унежме летом 1944 года:

Через некоторое время, когда мы уже совсем собрались выступать в поход, получаю письмо. Читаю и глазам своим не верю: сообщают, что мой батя неожиданно скончался. Как это произошло, описала сестра Ульяна.

«Ходил за вицами к Смоленихе. Нарубил их, наложил полные санки и повез домой. Тяжелый, видимо, воз был, да к тому же еще и больной, обессиленный недоеданием, присел на кочку отдохнуть. Так и нашли его сидящим и уже мертвым.»

Сижу я с этим письмом склонившись и задумавшись, чего со мной никогда не бывало, подходит ординарец Кузнецова Филиппов и спрашивает:

- Что случилось, товарищ сержант?

- Да вот письмо из деревни, батя умер, - тихо отвечаю ему.

- Поедешь хоронить отца, дадут отпуск на десять дней!

- Дак похоронили, а ехать к нам и десяти дней на дорогу не хватит.

- Съездишь домой, повидаешься с родными.

Примерно через полчаса меня вызывает командир взвода к себе. Прихожу, докладываю, а он мне:

- Что у вас дома случилось, старший сержант?

- Отец умер, товарищ старший лейтенант.

- Если хочешь поехать на похороны, пиши рапорт.

- Ехать далеко, да и отца уже похоронили, я его не увижу, дорога на север плохая, много пересадок, и чем я помогу дома матери, если поеду? Везде голод, горе. Остаюсь на фронте, здесь я больше необходим.

Бежать с передовой по случаю или без случая я считал позорно.

Прожил мой отец полных 64 года, а мне в это же время – 24. Как мало он жил и как много сделал! Построил два дома, ботик, на котором рыбачил, несколько карбасов и шняк, создал две семьи, воспитал одиннадцать детей. А сколько я проживу и что сделаю за свою жизнь?

_________________________________

После окончания Великой Отечественной войны 1941-1945 гг. отслужил в армии еще более года. В июне 1946 демобилизовался, еду на родину. Но нет, пока не в Унежму, а в Великий Устюг к Рае Маклаковой (однополчанка И.М.Ульянова, в будущем - его жена. Примечание редакции). Есть адрес, где можно остановиться, переночевать. Разыскал дядю Петю Маркова, а ей послал телеграмму – нахожусь в Устюге.

Утром следующего дня сплю, а в дверь стук. Открывает тетя Люба – жена дяди. На пороге Рая. Пьем чай с хозяевами, разговариваем о жизни, о войне. Днем ходим по городу. Она мне показывает древний Устюг: церкви, монастыри, старинные дома, парк. Вечером едем на колесном пароходике в Кузино, что на другом берегу реки. Здесь живет сестра Раи – Елена Петровна Сухинская. Работает техничкой в школе и на свою мизерную зарплату воспитывает двоих детей – Сашу и Ию. Живет скромно, но принимает радушно. Муж ее Михаил призван в армию в самом начале войны, родившуюся 26 июня дочку не видел. Будучи в Архангельске, написал жене письмо и после того никакой весточки. Спустя год пришло сообщение – «пропал без вести». Тут же, в Кузино, живет жена брата Раи, Павла Петровича, Алампия Ермолаевна, с тремя детьми, работает истопником. Муж в армии, офицер. Выручает аттестат мужа, который перечисляет зарплату на воспитание детей. Вечером следующего дня едем на родину Раи – в село Волома. Всю ночь пароходик-колесник хлопает по реке. Утром останавливаемся у деревни Исады. Тут много встречающих и провожающих. Есть и воломцы. С любопытством смотрят на меня.

Проезжаем через большую деревню Стрельна. И вот тракт – дорога на Волому. Это тридцать с лишним километров. Дорога лесная, болотная. На половине пути селение – четыре дома – и называется Половина. Через небольшой промежуток сельцо Пепелище – десять домов, потом справа деревенька Плоская – пятнадцать домов и Золотарь – небольшой хуторок.

Среди всех этих маленьких деревушек-хуторов выделяется Пепелище или Москвин  Починок. Пятнадцать домов и в тринадцати из них живут Москвины, в двух домах – Костоломовы и Зеленины. Москвины – это основатели Починка, коренные жители. Как и откуда бы взяться Москвину Починку в глухой вологодской тайге? Видимо, выходцы из ближних пределов Москвы, земляки Симона, основателя Волом, дали ему название. В старой Руси принято было называть жителей по месту рождения, как например: новгородцы, жители города Новгорода, каргопольцы, жители города Каргополя, белозеры – жители Белозерска. Тогда называть место рождения, указывать, откуда человек родом, было житейской необходимость. По такому же принципу получил название Починок на Воломском тракте – глухомани.

Около Волом дорога хорошая, укатанная, по сторонам сосны и березы. Весна в разгаре. Тепло. А вот и деревня. Сначала Мокеиха. Невдалеке от нее Погост – родина Раи. За рекой – Мартыниха, потом Покровка, за нею – Зимняк, немного в стороне за рекой деревушка Дар. Направо от Покровки за Кичменьгой хуторок Карелка – четыре дома, да Мельница с тремя домами и водяной мельницей. Все это Волома. Деревня Погост – центр. Тут сельсовет, почта, правление колхоза, магазин, изба-читальня, фельдшерский пункт.

- В Погосте начиналась Волома, - рассказывает Рая. Тут поселился и жил первый человек. Им был монах Симон. Он срубил келью, построил часовенку, раскопал землю, засеял ее, жил и молился богу. Место это было глухое – за лесами и болотами, малодоступное. До ближайших селений Стрельны – более тридцати километров, до Сараево – двадцать пять.

Место для житья Симон выбрал хорошее: сухая солнечная горушка, внизу река Кичменьга, вблизи в нее впадает ручеек Ягрыш. Вода в Ягрыше чистейшая, как слеза, холодная как лед. По берегам реки и ручейка сплошные заросли черной и красной смородины, черемухи, рябины, в лесах ягод хоть лопатой греби, грибов и волнух хоть коси. Но основная гордость воломцев – грузди. Когда есть грузди, на грибы и волнухи они не обращают внимания.

- В книге «Симон Воломский», которую я читала, - рассказывает Рая, написано, что Симон – выходец из города Волоколамская, что под Москвой.

- Как же он попал на Вологодчину, да еще в такую глушь? – спрашиваю.

- Он искал покоя от суеты мирской в необжитых северных краях и ушел проповедовать православную веру.

- Ну, а есть ли что-нибудь общее в названиях Волоколамск и Волома? – допытываюсь я.

- Есть, конечно есть! У обоих названий один и тот же корень – вол.

- Да, умный был этот Симон!

Время шло. О страннике Симоне заговорили. Стали к нему приходить богомольцы, некоторые оставались на жительство, другие уходили и рассказывали о добром монахе на Кичменьге. Молва шла все дальше, слава о нем распространялась все шире. В глухие леса Вологодчины бежали от помещичьей кабалы крестьяне, от многолетней военной муштры-службы солдаты. Глухие леса и болота спасали беглецов от мести царских чиновников и поборов. По реке Кичменьге стали появляться селения-однодворки, а потом они разрастались, превращаясь в деревни. Жили безбедно, осваивая в первую очередь земли по берегам реки.

А вот и дом. Мы пришли. На улице нас встречает мать Раи – Екатерина Петровна. Через несколько дней состоялась наша свадьба – вечерок. В то послевоенное время в продаже ничего не было ни из продовольствия, ни из винно-водочных изделий. Но кое-что нашли. Екатерина Петровна с женщинами-соседками нагнали самогону, напекли пирогов, фельдшерица, подружка Раи, дала немного спирту.

Дни стояли хорошие: ясные, солнечные, сухие, и мы с Раей большинство времени проводили на воздухе. Ходили на реку, к мельнице, на Дар, в Покровку, Мартыниху. Чаще других мест посещали Изговориху – лесную поляну около Погоста. Оттуда было видно реку, церковь, деревни, луга и поля. В один из дней пошли посмотреть церковь и колокольню. Церковь оказалась закрытой. Теперь там был колхозный склад. Садимся около церкви и Рая продолжает рассказывать историю Воломы:

- Быстрое заселение Волом и освоение земель в пойме Кичменьги не нравилось соседям – сараевцам. Они много раз приходили к Симону, требовали, чтобы он ушел, и грозились.

- И что же они сделали? – спрашиваю я.

- В одну из темных осенних ночей пришли, выломали в келье дверь, вытащили Симона, отрубили ему голову и бросили ее в курью. Впоследствии курью воломцы назвали Симоновой. Убив безвинного человека, да при том набожного, пользующегося большим авторитетом и уважением, убийцы испугались и бросились в лес. Бежали домой в Сараево, а сзади слышался топот и молитва Симона. Все, кто принимал участие в казни Симона, прибежав домой, ослепли.

- Ну а кто же построил каменную церковь, ведь у Симона была деревянная часовня?

- Говорят, что приезжали родственники из Москвы, на свои деньги и частично собранные от прихожан, построили вот эту каменную церковь с колокольней и обнесли железной оградой. В церкви есть икона, изображающая расправу над Симоном. После его гибели он был отнесен к лику святых, а вновь построенная церковь названа его именем. Сотни, тысячи верующих летом в июне, июле приходили в Волому поклониться праху Симона Воломского. Тут были люди из близлежащих сел, а также из других районов и областей. В 1930 году церковь была закрыта, колокола увезены в Устюг.

Тогда же началась организация колхозов. Их было три: Половина, Пепелище, Москвин Починок, Плоская и Золотарь – один колхоз, два колхоза в самой Воломе, т.е. деревни Мокеиха, Мартыниха, Погост, Покровка, Зимняк, Дар, Корелка и Мельница. В то время общая численность крестьянских домов составляла более трехсот.

Живу у тещи, как у Христа за пазухой. Утром спим сколько можем, встаем – чай готов. На столе пироги или ватрушки и обязательно грузди и теплая картошка. Грузди! До сих пор вспоминаю эту вкуснятину. А у Екатерины Петровны – особые, самые вкусные. Умела она их приготавливать, как никто из деревенских! Ел я их с удовольствием, и никогда они не приедались. А еще и потому, что подавала она все на стол от души, всегда ласково и по-доброму, как сыну родному.

В ту неделю, пока мы с женой жили в Воломе, в нашем доме побывали многие жители деревни. Приходили родственники и просто деревенские женщины посмотреть на молодых, и особенно на меня, незнакомого парня-фронтовика. Были и такие, которые сомневались в моих искренних намерениях.

Когда Рая получила телеграмму и сказала матери, что едет в Устюг встречать меня, Екатерина Петровна была озадачена и сказала дочке:

- Какого такого старика вызвала, зачем он тебе?

- Мамочка, да не старик он, а как и я, молодой парень! Вот смотри! – и показала мою фронтовую 3х4 фотокарточку.

- Смотри, девка, чтобы он тебя не обманул!

Обманывать я не собирался. В то время я имел полных двадцать шесть, надо было создавать семью и лучшим спутником жизни считал Раю – единомышленницу и фронтового друга. В моей искренности и добрых намерениях Екатерина Петровна скоро убедилась. Провожала она нас далеко за деревню, не плакала, но была задумчива.

И вот мы едем в Унежму. По дороге никаких серьезных происшествий, разве только то, чтобы доехать до конца у нас не хватило денег. Пришлось мне продать свою новую офицерскую шинель.

В материнский дом пришли неожиданно, шли пешком от Малошуйки, о чем я писал в книге «Страна Помория». Мать и сестра мою жену признали и приняли хорошо. В один из праздничных воскресных дней мать собрала свадьбу-чай.

Чтобы решить денежную проблему и получить орден «Красной Звезды» я ходил в Онегу. Там по купонам и «Орденской книжке» мне выдали около девятисот рублей. За «Красную Звезду» - по 15 рублей, за медаль «За боевые заслуги» - по 5 рублей за каждый месяц. А так как с начала выдачи наград я ни разу не получал денежного вознаграждения, набралась порядочная сумма.

Кроме мелких домашних работ, ходил торбать, а потом в июле месяце наступила морошковая страда. Тот 1946 год был урожайный на эту ягоду. Ходили обычно недалеко, за Смолениху. На одном месте набирали по ведру, но Рае казалось мало, она стала брать по два ведра и всегда набирала полные. Собирала ягоды быстро, двумя руками, не каждый так может. Потом меня заставила носить полные ведра домой, а сама оставалась собирать. Я еще раз приходил, еще набирали и тогда шли домой. Такая ее бурная деятельность на мху сказалась вскоре на здоровье – заболела раненая нога. На голени появилась краснота, отечность, невооруженным глазом было видно, что осколок сдвинулся с места и был близко на выходе.

Все мы переживали, ведь в деревне даже не было фельдшера, чтобы оказать помощь. Мать сделала мазь из трав, но это мало помогло. Нужно было убирать этот злосчастный осколок. И мы решили сделать разрез. Вооружившись лезвием, предварительно смазав его одеколоном, я сделал надрез в центре покраснения. Маленький черный осколочек тут же вышел с гноем. Жене сразу полегчало, а через несколько дней она опять пошла за морошкой.

После 1941 года, когда я уехал из Унежмы, она заметно поредела – стало меньше домов и людей. Одни не вернулись с войны, другие уехали, бросив свои насиженные места, продав дома сельсовету или колхозу на дрова.

И хотя мне предлагали остаться в Унежме на жительство, мы с женой решили ехать в Мурманск.

_________________________________

Здесь опять пропущена глава, посвященная жизни и работе Ульянова в Мурманске. Он вернулся на бондарный завод, где работал до армии, был сначала бондарем, потом мастером жировочного цеха, затем начальником бондарного цеха, старшим инженером ОТК. Был секретарем партбюро, потом председателем завкома профсоюза. В 1965 году заочно окончил московский институт Стандартизации и Метрологии.  В Мурманске родились трое его детей - дочь Галина и сыновья Валерий и Сергей, а затем и внуки...

_________________________________

С первого февраля 1975 года я – пенсионер. В отделе кадров получил трудовую книжку и пенсионное удостоверения номер 1345, в котором записано: пенсия назначается из расчета среднего заработка 425 рублей, в сумме 120 рублей ежемесячно, пожизненно.

Живем в своей благоустроенной квартире два пенсионера. Теперь не надо вставать рано и идти на работу в мороз, пургу, в дождь – любую непогоду. Непривычно, скучно. Утром не спится, привык вставать рано. Днем делать нечего. Хожу по магазинам, улицам города. В выходные веселее, приходят Галя и Володя с Катей, Сергей и Валя.

В мае с Раей едем по путевкам, выданным профсоюзами наших предприятий, в пансионат «Восход», расположенный на берегу Финского залива. Место тут тихое, зеленое, воздух чистый. Живем в двухместной комнате, кормежка в столовой, гуляем по лесу и около залива. Вечером кино, бывают концерты. В те дни приезжал народный артист СССР Евгений Леонов, простой мужичок, выступал, рассказывал о своей работе в кино, фотографировался с отдыхающими.

После пансионата решили съездить в Новгород, навестить живущую там сестру Фису. Новгород, Господин Великий Новгород, известен с глубокой старины. Новгородское княжество – одно из могучих на Руси. Это они, новгородцы, великие землепроходцы, шли в неизведанные северные земли – Заволочье, открывали и осваивали их.

По городу ходим с сестрой. Вот пристань, откуда, может быть, отплывали купцы и легендарный Садко за три моря, вот памятник тысячелетия России, древний Новгородский Кремль с детинцем и церквями. Ездили на другую сторону реки, где до сих пор сохранились торговые ряды, амбары и склады купцов и торговых людей. После Новгорода наш путь в Лугу – небольшой провинциальный городок. Здесь живут Двинины – наши соседи по улице Марата в Мурманске. К сожалению, Фантина Александровича уже не было, тут он скончался и похоронен, а жена его Прасковья Михайловна жила с детьми и внуками в своем небольшом домишке.

Недалеко от Двининых в Сосновой роще дача Клещева Василия Дмитриевича – зятя Двининых – настоящие хоромы с переходам и пристройками, хорошей мебелью и красивой посудой, ведь хозяин дачи был богат: долгое время работал в высших эшелонах власти, на хозяйственных и партийных должностях.

Через несколько дней снова в дороге. Сначала Устюг, Кузино, а затем на пароходе до Исады, там добираемся на автобусе на расстояние примерно 10-12 километров до Покровки. Этот участок дороги, лесной и болотный, преодолеваем пешком.

И вот показались крыши домов, заброшенных воломцами. Дома как дома, но никто в них не живет. Идем на Погост через Покровку, в которой осталось всего два жителя: Сырников Владимир с женой Клавдией. В Погосте жизнь теплится в трех домах: Маклаков Александр с женой, Ядрихинская Галина с мужем и Попова Елизавета – всего пять человек. В Мокеихе осталось две семьи: Попов Петр с женой Лидией, да Вопиковский Михаил с женой. На Зимняке, Дару, Корелке, Мельнице жителей нет.

В Погосте сохранился дом дяди Федора Петровича – нежилой. Пустила нас в дом Елизавета Андреевна Попова. Неуютно в пустой деревне, не видно людей, нет скота, не бегают дети, не кричат, даже голубей и галок, живших в изобилии на церкви и колокольне, не видно. Расспрашиваем тетю Лизу, как получилось, что деревня опустела.

- Долго рассказывать, - уныло говорит она. Началось с колхозов, убегали в город. В войну много мужиков не вернулось домой. После войны жизнь была тяжелая: сдай картошку, мясо, шерсть, масло, яйца, шкуры. Потом, при Хрущеве, пошла напасть на коров, не разрешали косить сено для скота, обрезали приусадебные участки. На две семьи держали одну корову, поочередно доили. Уезжали молодые парни и девки в город на учебу. Не стало детей – закрыли школу, объединили все деревни в один колхоз. А люди все уезжали. Закрыли магазин, ликвидировали сельсовет, потом почту. Остались в деревне одни пенсионеры. Сбываются слова святого Симона: «Была пустыня, и будет пустыня» - заключила Елизавета Андреевна.

- А страшно жить в деревне? – спрашивает Рая.

- Страшно, Раюшка, непривычно, людей мало, а еще хуже – продуктов не возят, хочешь не хочешь, а надо уезжать. Деревня наша, говорят, неперспективная. Пока живу, держу собак, чтобы было веселей.

Идем на горушку к церкви. Прилетели голуби, за несколько дней жизни в Воломе впервые. Бегу домой за хлебом. Крошу хлеб, приманиваю, а они нисколько не реагируют: не летят на корм. Так и остались крошки нетронутыми. Видимо, голуби одичали.

Зарастают луга и пашни, не стало тропинок и дорожек от деревни к деревне. Пошли на Изговориху, еле пробрались между кустов и деревьев на полянку. Полянка – не полянка, заросла молодой порослью, кустами ивняка, березой, ольхой, рябиной. Да что полянка, луга и пашни зарастают.

Путешествие по родным местам продолжается. Покидаем Волому. Теперь наш маршрут на мою Родину – в Унежму.

Во второй половине августа приезжаем в Унежму, в отцовский дом. Наша соседка Алимпиада Петровна живет в доме дяди Александра, рядом в доме Никандра Ульянова – Анфиса Григорьевна Евтюкова, дальше на задах Анна Федоровна с сыном Толей, с другой стороны нашего дома – Прасковья Прокопьевна, через дорогу от нее – Варвара Фоминична Куколева. На морском ряду – Августа Ивановна Варзугина, чуть дальше Евтюкова Елизавета Федоровна, затем Бездетных Григорий Андреевич с женой и сестры Анна и Матрена Ульяновы. Около Великой вараки Анна Александровна Куколева, повыше в доме Евтюкова Толи – Капитолина Самойловна Варзугина, рядом с ней Евтюков Вениамин и Куколева Ольга Григорьевна, за церковью под горой Варзугина Надежда Петровна.

Поселились в своем доме. Морошка уже отошла. Собираем чернику и голубику. Голубики много, собираем ведрами, не успеваем съедать, ловим камбал, в свободное время ходим по деревне, посещаем вараки, любуемся видом на море с высоты. О нашем посещении Унежмы жители деревни говорили:

- Оденутся во все хорошее и ходят по деревне, все высматривают да выглядывают.

В конце августа покинули Унежму.

... ... ...

Опять живем в Петрозаводске (В Петрозаводск И.М. Ульянов с женой переехали вскоре после выхода на пенсию. Примечание редакции). Готовимся к поездке в Унежму. И тут звонок. Слышу голос Вениамина Петровича:

- Думаете ли ехать в Унежму?

- Да, собираемся, закупаем продукты!

- Буду в Нюхче на лодке примерно пятого июля. Приезжайте, заберу в Унежму.

В Нюхче встретились с Анной Ивановной Кондаковой и ее семьей, повидались с Екатериной Осиповной и Григорием Андреевичем Бездетных, Марией и Иваном Куколевыми. Жили у Нины Петровны Шумиловой. Через несколько дней приехал Вениамин Петрович. Лодка его не прошла по обмелевшей реке и он ее оставил ниже порогов. Вещи несли на себе почти до речки Ухты, а это около трех километров.

В Унежму поехали поздно вечером, а приехали ночью. Шли по берегу моря, а как только зашли в поля, обступило комарье. Никогда не видал столько комаров, как в тот год. Комары лезли в лицо, на шею, во все щели и кусались нещадно. И отбоя от них не было. С остановками добрались до дома.

В том году в Нюхчу приезжали Дина Ивановна (в девичестве Евтюкова), ее муж Иван Алексеевич Брехуновы с внучкой Аней. На следующий день встретились со всеми обитателями, и в том числе с Брехуновыми. Подружились и ходили вместе сначала на рыбалку, а когда поспела морошка – за ягодами. Рыбачили в реке у острова. Расстилаем продольники и наживляем червяками. Не успев отойти и десяти шагов, продольник задергало, затрясло. Это камбалы, попавшие на крючок, стараются вырваться, освободиться. Но нет, крючок крепко держит. Снимаю рыбу. Одна, две, пол корзины, а впереди дергает и плещется серебро. Уже полная корзина, а рыба все клюет и клюет.

- Иван Алексеевич, много ли рыбы наловил?

- Есть на уху! – отвечает мой сосед.

- Иди ко мне, меня рыба одолела, снимай свой продольник!

Пришел Иван Алексеевич с полупустой корзиной. Рыба продолжала ловиться по-зверски и через пол часа его корзина была наполнена до краев. С полными корзинами идем домой.

За морошкой ходили к Тухручью. Мы с Раей шли по полям и болоту, а Дина с Аней по берегу моря. Встречались около лесочка. На морошку нам везло, каждый год ее созревало множество. Ходили на одно и то же место и всегда набирали полную посуду. Лето баловало нас, стояли теплые солнечные дни, выпадали небольшие дождики. К августу на вараках созрела черника, появились белые грибы и моховики. В конце августа наши друзья Брехуновы уехали из Унежмы.

В 1985 году к власти пришел Горбачев Михаил Сергеевич, провозгласивший перестройку, гласность, демократию, изменение внутренней и внешней политики, а былые годы – годы правления Брежнева – назвал годами застоя. Он говорил, принимая бразды правления: «Главное – улучшать жизнь людей. У нас нет более высокой цели».

«Мы должны добиться существенного ускорения социально-экономического прогресса. Другого пути просто нет». «В аграрном секторе нужен решительный перелом, чтобы уже в двенадцатой пятилетке заметно улучшить продовольственное снабжение. Намечается более чем удвоить темпы прироста сельскохозяйственного производства». «Наша цель состоит в том, чтобы к 2000 году каждая семья жила в отдельной квартире или индивидуальном доме».

Поначалу ему, молодому, здоровому, инициативному руководителю партии и государства многие, как и я, поверили. Слова «перестройка», «гласность», «демократизация» гремели по радио, телевидению и в печати, вошли в нашу жизнь. Встречаю соседа по дому Виктора Иванова и спрашиваю:

- Как дела молодецкие?

- Перестраиваемся, живем по-новому!

- Как так по-новому?

- Жили по-брежневски, а теперь горбатенько. Вот хотел отоварить талоны на сахар, а его нет, крупы и макарон тоже нет. Даже соли не мог купить. Две бутылки водки полагается на талоны – тоже нет. Вот так и живем горбатенько, - заключил Витя.

«Горбатенько живем» - врезались в мою память эти вещие слова.  Витю я, конечно, успокоил, что все это будет – товары на базах есть, завезут в магазины, а сам все более сомневался, видя пустеющие прилавки. В перестройку хотелось верить.

... ... ....

Окончание (4)

1    2    3    4