• Главная • Страна наоборот • Другие города • По Русскому Северу • Унежма • Люди и судьбы •

По русскому Северу

• Три похода по Северу • Водлозеро • Кондопога • По Онеге • Унежма-Каргополье-Кенозерье 2006 • Дорога на Север • Ссылки •

~ Москвы уголок ~

Другие книги И.М. Ульянова на этом сайте:

.

Очерки истории Беломорья

Выдержки из разных глав книги "Страна Помория" (1984 г.) о жизни и быте поморов

.

О времени и о себе

Жизнь помора из Унежмы. Автобиографическая повесть. 1992 г.

В доколхозный период, когда осенью приходили с Мурмана промысловики, Унежма оживала. Прибавлялось людей, начинались посиделки, вечеринки, свадьбы. Вечеринки в своих и без того тесных домиках в основном содержали наиболее бедные жители - женщины-вдовы (Куколева Таисия, Куколева  Марфа), чтобы хоть как-то прокормить себя и детей. Парни и девушки, посещающие вечеринку, за пользование избой расплачивались с хозяйкой  кто чем может: дровами, керосином, мукой, крупой, рыбой, иногда приносили деньги. Девушки  занимались уборкой, мыли полы. Вечеринки  начинались обычно в семь - восемь часов вечера. Собирались парни  и девушки, одетые в самое лучшее, рассаживались по лавкам. Веселье  всегда начиналось с кадрили. Так как музыкальных инструментов не было, ходили под песню. Девушки, не занятые танцами, пели, а пары танцевали. За вечер считалось обязательным сходить в кадриль не один раз, потанцевать с любимой девушкой. Наиболее  хорошо одетых, из богатых семей,  красивых девушек называли "славнухами". Их было немного, и каждый  парень считал за честь проводить ее в кадрили, поговорить, пройти по деревне, подролиться. Но увы... это  не всем удавалось. В перерывах между кадрилями исполнялись песни, частушки, прибаутки, а  ближе к окончанию вечеринки парни начинали подсаживаться к девушкам на колени и договариваться, чтобы после гуляния идти вместе домой. Расходились в основном парочками (парень  и девушка), чтобы подролиться.  Ребята провожали своих ухажерок до крыльца. А те, кто не имел парочки, ходили по деревне, по варакам, около моря, веселились, пели песни  и частушки:

Наша Унежма-деревня

У синего морюшка.

Нет порядка никакого,

Из колодца водушка.

Другая группа девушек подхватывала:

Из колодца вода льется,

Льется волноватая.

Мил напьется, раздерется,

Я не виноватая!

Слышны крики ребят, песни да частушки:

Ах ты милая моя,

Сорока белобокая,

Раньше я к тебе ходил,

Теперь - гора высокая!

Расходились поздно. Случалось, веселье и вечеринки омрачали ссоры, ругань, драки, а иногда жестокие побоища. Подвыпившие парни, недовольные друг на друга (в основном из-за девушек), сбивали лампу и в темноте кричали: "Бей воробьешка-вора!"

- Бей, заячат, - кричала другая кампания и в ход шли кулаки, ремни, палки.

Жили на деревне два неразлучных друга: Петр и Степан. Решили отомстить обидчикам и, уходя на вечеринку, Петр прихватил в карман нож. На вечеринке он стал придираться к ребятам, ему дали сдачу.

- Бей лампу, Степа!

- Не надо, Петька, не дури!

Петру не понравилось, что даже друг его не поддерживает, и он ножом пырнул Степана в живот.

 - Ой! - простонал Степан и упал.

 - Он его убил! - завизжали и закричали девушки и бросились к выходу. Петруша зарезал Степана! - слышался крик.

 Петр, белый, как полотно, стоял посреди комнаты. А его закадычный друг лежал в крови на полу и стонал. Через два дня Степан умер, а Петра судили за убийство, дали срок и увезли отбывать наказание.

Летом, когда все парни были на промысле, вечеринки и посиделки не проводились. Все девушки и женщины работали на сенокосе и свободного времени не было. Очень редко, в большие религиозные праздники, Петров день, Иванов день, Ильин день - не работали на сенокосе. Тогда девушки выходили на лужок, образовывали хоровод и пели на голоса:

Во лесочку комарочку

Много уродилось.

Я сама красна девица

Тому удивилась.

Тому-сему  удивилась,

Что их  уродилось...

Мне-ко надобно сходити

До зелена луга.

Еще надо в очи видеть

Любезного друга.

Сердечного, любезного,

Давно не видала.

Давнешенько не видала,

Вечор целовала.

Девушки в нарядных сарафанах и кофтах, в шелковых цветастых платках, в фартуках, расшитых стеклярусом, водят хоровод.  Вокруг танцующих - пожилые поморки, старики,  дети. В хороводе они не участвуют, смотрят со стороны. Звучит другая поморская песня:

Я нигде-то дружка не вижу,

Ни в долинах, да ни в лужках.

Ни в долинах, да ни в лужках,

Да ни во зеленых полях!

Неторопливо поют девушки, как бисеринки драгоценных камней, слово к слову нанизывают на ожерелье. И вот слышится поэтический незатейливый узор. Песни Унежмы необычайно мелодичны - это старинные поморские песни.

Только видела любезного,

Во Покрове, ввечере,

С вечериночки любезного

Я звала дружка домой.

Много песен знали и пели в Унежме. Но эта - "Я нигде дружка не вижу" - особая. Исполняется она в движении. Спешат ли женщины встречать мужей, идут ли на лов наваги, или едут - песня лучший помощник выразить чувства. И родилась-то она, как и все народные напевы, из самой жизни. В бесхитростных словах - тоска по ушедшим на далекий Мурманский берег рыбакам, с ранней весны и до самой осени.

Тяжело поморам на Мурмане. Рвется сердце к любимой, но далеко еще до конца навигации. Хоть бы весточку сердечную передать, да узнать: как живет, ждет ли домой любимая. И это нашло отражение в песне:

Товарищ, дружок мой,

Не  поедешь ли, товарищ мой, домой,

Не  увидишь ли сударушки моей?

Скажи любушке с любовью  низкий поклон.

Унежемские песни! Они неповторимы. То, что здесь поют, не знают  в Нюхче и Кушереке, Нименьге и Сумпосаде. Или словами они отличаются,  или мелодией. Когда-то унежемы сами сочиняли песни, а потом, они, как  птицы, разлетелись по всему побережью. Песни Унежмы... Они красивы и  поэтичны, как красива земля унежемская.

________________________________

Мои первые детские впечатления относятся примерно к пяти годам. В то памятное утро, как и всегда, я проснулся рано. Мать только еще начинала греметь горшками и чугунами, а в печи потрескивали дрова, выбрасывая брызги искр. Я сидел на лавке и смотрел в окно. Смутно виднелись дома, Великая варака, а на земле лежал первый мокрый снег.

- Ваня, ты сегодня именинник! - сказала мне мать.

- Какой я именинник?

- Ты родился о Казанской. Это осенний праздник, и всегда будешь праздновать свое рождение в этот день. Сегодня я тебе пеку калач!

Известие о калаче напомнило мне, что я давно не ел. Вечером без ужина заснул на печке и теперь хотелось есть. Мать сварила картошку на шаньги и велела мне ее чистить. Это я делал не впервые. Работа мне нравилась, еще и потому, что можно было подкрепиться. Потом, когда готовая стряпня была на столе, я увидел калач, кото­рый, помазав маслом, мать отдала мне. Я им долго играл, катал, как колесико, прятал, а потом, когда все это надоело, вместе с братьями Мишей и Митей съели.

На улицу ходить почти не приходилось. Не было обуви и одежды. Когда  старшие братья были дома, я хватал их валенки, пиджак и убегал. Иногда мать мне говорила:

- Сходи к бабушке, навести ее!

Идти надо было через всю деревню, за церковь. Дом бабушки был последний по ряду, около Великой вараки. Моя бабушка по матери, Евдокия Корниловна Евтюкова, жила с сыновьями Михаилом, Дмитрием, Иваном, Алексеем. Кроме них, у бабушки было две дочери: моя мама, Мария Максимовна, и Антонина Максимовна, обе замужние. Пройти к бабушке непросто было: по дороге часто ездили и могли сбить, бегали мальчишки-забияки, лаяли собаки. Самый трудный участок - от церкви до дома Базановых. Четверо парней из этого дома затевали драки, избивали. Когда у обиженных не хватало сил, они убегали и дразнились:

Филя-значит,

По полю  скачет,

Простокишу лачет!

Заслышав дразнилку с руганью отца, они преследовали побитых, иногда догоняли и добавляли синяков и шишек. Их отец, Филипп Савельевич, почти к каждому слову применял слово "значит", за что его прозвали "Филя-значит". Мужик он был хозяйственный, грамотный и деловой - закончил мореходное училище и плавал капитаном по найму на чужих судах. Хотя я их не дразнил, они бросали в меня снегом, палками, толкали, ставили подножки. Я вырывался - ноги меня спасали.

Бабушка встречала ласково, садила за стол, утешала молоком и  шаньгами.

Деда Максима я не помню, он умер рано. Потом я возвращался домой все через тот же кордон Базановых.

Проходила темная, холодная, снежная зима и наступала весна. Отец со старшими братьями ранней весной уходил на "вешню", на Мурман ловить треску. А мы, самые малые, оставались с матерью. Нелегкая жизнь была у моей мамы. С 13 лет она начала ходить по найму, по казачихам. Что заставляли хозяева, то и делала: косила, навоз возила, дрова пилила, белье стирала, нянчилась. Да разве все перечислишь? Заставляли делать самую тяжелую и опасную работу - ведь казачиха все равно что батрак. Когда ей было 16 лет, косой-горбушей она сильно порезала руку, много крови потеряла, болела все лето. В 19 лет вышла замуж за Епифанова Михаила. Жизнь с мужем была недолгая - Михаила взяли на империалистическую войну в 1914 году. Через некоторое время пришло известие, что он ранен. По ранению отпустили домой, а потом опять в окопы. Так и погиб он на войне, а мать родила девочку, которая вскоре скончалась. В 1918 году мать вторично вышла замуж за Матвея Максимовича Ульянова, который через год стал моим отцом. Выйдя замуж, мама приняла пятерых ребят от первой жены отца Анны Семеновны, которая умерла "в испанке". Вся деревня удивлялась: "Как это Марья Максимовна не побоялась выйти замуж за пятерых парней, да еще муж на 15 лет старше?" Не побоялась, потому что другого выхода у ней не было. В доме родителей, после смерти мужа и дочки, она была лишним ртом. Или идти по казачихам, гнуть спину на чужих людей, или быть хозяйкой дома. Мама решилась на последнее. Трудно ей было в 23 года с пятью ребятами, но выходила всех. Самый маленький, Дмитрий, годовик, звал мамкой, старшие слушались, помогали во всем. Мама была среднего роста, лицом я полностью похож на нее. Увидя меня с матерью, односельчане часто говорили: "Ваня-то вылитый в тебя, Марья Максимовна!"

Основную тяжесть во всем нес отец. Летом он был на промыслах, зимой делал рамы, двери, бочки, кадушки, сани, телеги, плотничал, пилил доски - он был мастер на все руки. Когда от второго брака родился я, шестой парень, на деревне говорили: "Ну и мастер Матвей Максимович на ребят!"

С восьми лет отец начал ходить на Мурман, с отцом и с братьями Иваном и Александром. Потом царская армия. Вернулся с японской войны с тяжелым пулевым  ранением в бедро. Женился в 1905 году, построил дом и появилось у них с Анной Семеновной пять парней один за другим. В 1918 году в Поморье ходила "испанка" (болезнь), косила старых и малых. Анна  стала жертвой испанки, оставив мужа с пятью малыми детьми. Женился  отец второй раз в 1918 году на моей матери, Марье Максимовне. Он был среднего роста, крепкого телосложения, спокойный, но требовательный. Рука его чувствовалась во всем, что ни скажет - выполняй. Обычно вечером, за чаем, он подеревенски рассуждал, что надо сделать завтра, кому предстоит какая работа.

После того, как мужчины уходили на промысел, вся работа ложилась на плечи женщин. В Поморье больше, чем где-либо, женщинам приходилось брать на себя всю тяжесть по ведению домашнего хозяйства. Наступало лето и все полевые работы: сенокос, уборка урожая ложились на их плечи, в селах на это время оставались дряхлые старики да ребятишки. И может быть то, что поморки привыкли рассчитывать на свои силы, и определило независимость их мышления, поступков, какую-то особую внутреннюю силу. Поморки... Какие только беды и тяготы не выпадали на их долю! Они раньше времени седели, не дождавшись с Мурмана мужей, и не так редко это случалось!

Предметом особой заботы женщин-поморок был сенокос - ведь без сена не продержишь ни коровы, ни лошади, ни овец. А без скота, особенно без коровы, на cевере не прожить.  Сенокос в Поморье - совсем не то, что в южных областях. Луга жалкие, хорошей злачной травы мало, в основном осока да хвощ, которых без муки скот есть не станет, а мука - продукт дорогой, привозной. Накосить сена надо было много: ведь у нас была лошадь, жеребенок, две коровы, овцы. Тереба и пожин  находились далеко от деревни: Кустнаволок за пятнадцать верст, Cенное - за десять. Работали там косцы по неделе, домой приходили на воскресенье, чтобы помыться в бане. На местах сенокосов были избушки,  шалаши. В них обычно ночью спасались уставшие работницы от комаров и мошки. Комары и мошки - страшные враги косцов: их так много, что не будь накомарников, прикрывающих лицо, было бы невозможно выдержать пытку. "Хоть вопи", - говорили косцы. Косили все, кто мог: женщины, подростки, старики, старухи. Косили горбушами, т.е. большими серпами от  правого плеча к левому, от левого к правому, все время согнувшись, обвязав голову от комаров и мошки. Косьбу начинали обычно рано утром, а когда солнце подсушит росу, начинали складывать  в зароды то сено, которое подсохло. Для зародов выбирали место посуше и повыше, вырубали высокие жерди  на стожары и забивали их в землю, одна от  другой на расстоянии около метра. Сено, уложенное  между жердями (стожарами), называли заколиной. Когда выкосят сено на реке, около деревни, принимаются за болото и берег моря. Рубили горбушами болотную траву, стоя по колено в воде. Болото колышется под ногами,  летят и кричат утки, вьются чайки, а женщины с  подоткнутыми юбками и сарафанами, в упаках (обувь - головки кожаные, а голяшки парусиновые или мешковина) целый день стоят в воде и рубят траву.  Собирали траву до поздней осени. Следующие за сенокосом работы – уборка ячменя, затем картошка. Позже осенью, в сентябре, копали и сушили червей для зимнего лова наваг.

Одной маме было не под силу управиться дома и накосить сена для скота на всю зиму. Поэтому родители нанимали работницу (казачиху). Несколько лет подряд у нас в казачихах жила молодая девушка Аня. Она помогала матери. Много раз мать брала меня на сенокос. Вечером она говорила:

- Завтра пойдем на сенокос, ложись спать, буду рано будить! Утром она меня будила и мы втроем шли по росистой траве. Прохладный утренний воздух разгонял дрему, бодрил. Придя на сенокос, мать и Аня начинали косить, а когда подсохнет сено, я помогал носить его к остожью, собирал порицы (палки для подпорки зарода), рубил когачи. Меня, как никого другого, съедали комары, и много времени уходило, чтобы отогнать их. В воскресенье все отдыхали.

В один из воскресных дней мать вытащила из ящика кусок красной материи и говорит:

- Надо Ване сшить рубашку!

- Тетя Маня, раскроите, а я сошью, - говорит Аня.

И Аня начала шить. Я не отходил от нее, смотрел, как она ловко орудовала иглой. Я ждал с нетерпением: ведь это была моя первая рубашка. До этого я носил обноски моих старших братьев. Наконец рубашка была сшита, одета на меня, а потом убрана в ящик. В Петров день мне было разрешено надеть красную рубашку с пояском. Моя душа пела, ноги сами скакали. Я бегал с ребятами по Заполью, показывал всем обновку, потом мы пошли на вараку, затем в поля рвать кислицу. Домой бежали прямо через огороды. Я бежал, торопился, но отставал от ребят. Когда слезал с ограды, рубашка зацепилась за сучок и затрещала. Домой я шел грустный: боялся, что получу порку, а еще больше было жалко рубашку. Но все обошлось хорошо: мать не ругалась, а Аня зашила дырку на подоле, и я еще долго носил ее по праздникам.

Когда мне было лет семь, в 1927 году, около нашего дома развернулась стройка. Отец с Федором и Алексеем каждый день уезжали в лес, a оттуда привозили кривые деревья. Потом я узнал, что это кокоры для ботика. Около дома они тесали, пилили, строгали, а потом появился скелет суденышка, к нему стали прибивать доски, и мало-помалу появлялась большая лодка. Отец торопился, ботик надо было построить к открытию навигации на Белом море и уплавить на Мурман, на нем в том же году ловить треску. Работали на постройке ботика все, кто мог. Помогали дядя Иван и Александр. После обеда брат Михаил сказал мне:

- Пойдем к ботику, будешь помогать, я буду клепать, а ты с другой стороны держать молотком заклепку.

Он показал, где и как держать молоток и ушел в трюм судна, пробил гвоздь, поставил шайбу и стал разбивать гвоздь. Я держал молоток на шляпке гвоздя, но он при ударе соскакивал с заклепки.

- Крепче держи! - кричал он из трюма. Я очень старался, но молоток соскакивал. Видя, что я не справляюсь с работой, Миша заставил меня собирать щепу, а клепать стал с Дмитрием.

На стройке иногда появлялся дядя Миша, осматривал ботик, разговаривал с отцом, иногда они что-то чертили на доске или снегу. Позже я узнал, что дядя Миша - это Базанов Михаил Васильевич - корабельный мастер. Он сам делал чертежи будущего судна, потом модель, а по ней строили судно.

Никто в Унежме не мог обойтись без помощи и совета Базанова. По его чертежам и при его участии строили суда Ульянов П. П., Ульянов И.Е., Акилов И. А. и другие судовладельцы. Не сразу пришло мастерство к Михаилу Васильевичу. Сначала он работал простым плотником, потом подмастерьем. В Кушереке Михаил строил двухмачтовое судно, в Колежме - трехмачтовое. На досуге, а таких минут было очень мало, он делал чертежи, в его доме был не один десяток разных моделей судов. Это был человек, влюбленный в свое дело, самоучка, талант. Он построил себе дом, какого ни у кого из унежемов не было - трехфасадный. Основной фасад выходил на тракт, два других по бокам. В доме была кухня, чайная, передняя, спальня. Все было сделано добротно, красиво. В 1930 году все Базановы уехали в Мурманск, а в доме поселилась сестра Михаила Васильевича - Хавронья Васильевна с детьми. После войны она умерла, а дети уехали в Мурманск. Вскоре дом-красавец облюбовали и перевезли в Онегу.

Ботик был готов ко времени. Всей деревней тащили его к морю, а через несколько дней отец с сыновьями уплавил его на Мурман. Поехал на своем ботике и дядя Миша, построив его с сыновьями Иваном и Павлом. В следующую зиму он построил еще один, лучше, удобней.

И опять опустел наш шумный дом. Стоял он почти на самом краю Заполья (район деревни). Тут же крыльцо в крыльцо дом дяди Александра. За домом дяди еще два: Анны Евсеевны  Евтюковой и  Куколева Григория Алексеевича Наш дом построен в 1906 году сообща: отцом, дядей Иваном и дядей Александром. До 1906 года братья жили вместе в отцовском доме. Дом моего деда по отцу, Максима, и бабушки Анны стоял посреди деревни. Их я не помню. В доме деда Максима остался жить дядя Иван. У них с тетей Таней было двое детей:  сын Григорий, который был женат на сестре моей матери Антонине, и дочь Валентина.

Дом был небольшой: кухня, передняя и маленькая спальня. Дядя Иван, как и дядя Александр, в то время, в 1926-27 годах, не ходил промышлять, жил в деревне из-за болезни.

Расплачивались поморы с Баренцевым морем за треску своими жизнями и здоровьем, многие тонули, другие оставались калеками, рано умирали. Дядя Иван, будучи больным, так и не мог бросить пристрастия к рыбе: ходил на реку за щукой, окунем, кумжей. Он выписывал газеты и читал, разъяснял неграмотным мужикам, что скоро будет коммуна. Его за это прозвали "коммунистом".

Все братья получили прозвища "Максимовичи" - по отцу, потом, когда появилась Марья Максимовна, это прозвище навсегда осталось не только за отцом, но и за нами, его детьми. Ведь мы-то были уже Матвеевичи, однако нет - нас тоже называли "Ванька Максимовича", "Толька Максимовича", даже тогда, когда я был большой, по привычке меня называли Иван Максимович вместо Матвеевич. Кроме того, что отец и мать были оба Максимовичи, они родились в один день - 9 августа, по новому стилю - 22 августа. Было у нас другое, не очень лестное прозвище - "кашаеды". Прозва­ли нас так односельчане за большое уважение к кашам. Каша была постоянным блюдом на нашем столе, в рационе питания ей отводилось почетное место. Ели ее обычно в обед, а иногда утром и вечером, прихлебывая молоко ложками: ложка каши, ложка молока. Все знали наше пристрастие к каше и прозвали "кашаедами".

- Кашаед, кашаед! - дразнили нас мальчишки-сверстники, подравшись или неполадив.

Прозвища были у всех жителей деревни. Нашу соседку Степаниду Андреевну Ульянову прозвали "Никанихой" - муж Никандр, Петра Варзугина - "Варза", Евтюковых Ивана и Петра - "комариками", была "англичанка", "германка", "королевна", "ворзогорка", "масляк", "пантюха", "еврейко",  "егоровичи" и множество других. Многие прозвища передавались из поколения в поколение. В народе так и говорили:  "Прозванья родом ведутся".

Был и другой, особый вид народного творчества, теперь сошедший на нет - так называемые присловия. Присловия очень близки к прозвищу, но относятся не к одному человеку или семье, а к целой деревне, городу, которыми жителей дразнят, бранят или чествуют. Одобрительная или чаще  насмешливо-наблюдательная мысль народа давала жителям той или иной  местности, того или иного города или селения прозвище, пускала в ход анекдоты, побасенки, дразнилки, в которых высмеивались истинные, а чаще мнимые черты в характере или поведении людей, такие как "Пошехонцы в трех соснах заблудились", "Зубчане - волочане приходили к нам за щами", "Вятский народ хватский - семеро одного не боятся", "Ржевцы отца на кобеля променяли" и множество других. Особенно много  небылиц ходило о пошехонцах, якобы недалеких, доверчивых и глупых людях. Они "за семь верст комара искали", и "мешком солнце ловили", и "с краю не ложатся, а все в середину". Не удивительно, что название жителей Пошехонья приобрело нарицательный характер.

Как и во всей России, в Поморье тоже бытовали дразнилки, побасенки, анекдоты. Начнем с Онеги.  Городок этот небольшой, чистый, зеленый, а поговорка о нем нелестная: "В Онеге не было телеги, воеводу на дровнях летом возили", жителей деревни Ворзогоры называли "куркашами", нименьжан - "фараонами", а на унежемов было составлено двустишие -дразнилка: “Унежемы не крещены, из ... багром тащены”.

Присловия, дразнилки, побасенки ушли в прошлое. Многие из них сейчас непонятны. Только единичные из них живут в наши дни - те, которые не несут в себе унизительного смысла.

Я привел примеры насмешливых, обидных присловий для того, что это в целом печальный род устного творчества народа, ушедший в прошлое, тесно связан с тем, что является предметом нашего разговора - со словами-наименованиями жителей. Некоторые присловия сохранили интересные формы, теперь не употребляемые: "Нижегороды - не уроды", вместо теперешнего - нижегородцы. Жители Красноярска называли себя красноярами -"краснояры сердцем яры", вместо теперешнего красноярцы. "Нижегороды", "краснояры" - более древние названия жителей. То же самое можно сказать и об унежемах. Название жителей "унежемы"- старинное, сохранилось оно с далеких новгородских времен. Будь Унежма помоложе, были бы и мы унежемцами.

Осенью отец со старшими  братьями приходили с Мурмана. Привозили муку, крупу, сахар, другие необходимые припасы на долгую северную зиму. Все складывали в амбаре и на сарае. Были тут никогда не виданные мною яблоки, белокочанная капуста, лук.

Когда попили чаю, Михаил позвал меня:

- Ваня, иди сюда, подарок тебе привез!

Он отдал мне сверток. Когда я развернул, то там оказались брюки: новенькие, красивые. Моей радости не было конца. Я их тут же надел, хотя они были на вырост, поднял повыше и весь день бегал в них, а вечером, не снимая, заснул. Теперь, когда собрались все вместе, дом наш казался маленьким, тесным. Да и был-то он небольшой: кухня, половину которой занимала русская печка, чайная, а в ней помещалась кровать да стол для чаепития, и передняя небольшая - три окна по фасаду. Сбоку к дому были пристроены крыльцо и сени с чуланом, дальше шел сарай, сверху которого был сеновал, а внизу хлевы для коров, лошадей и овец. Сзади дома стояли амбар и баня, около дома колодец, которым пользовались вместе с дядей Александром и деинкой Федосьей (так звали у нас дядину жену).

Крыльцо нашего дома находилось напротив крыльца дяди. У дяди с деинкой было десять детей, но все умирали в младенчестве. Выжила только  одна Настя, красивая, добрая, умная девушка. Ока была в одних годах со старшим братом Федором: вместе ходили на вечеринки, вместе на одной лошади ездили в Нюхчу на зимние гулянья. Езда в соседние деревни к родственникам, а то и просто к знакомым, была у нас заведена исстари. Ездили, в основном, парни и девушки, иногда молодожены. Настя и Федор тоже поехали в Нюхчу. В деревню они приехали поздно вечером. Нашли  "постой" (дом, где останавливались наши родители), но дверь была уже  закрыта: хозяева ложились спать. Стали стучаться. Кто-то вышел в сени и спросил:

- Кто там, крещеный?

- Унежемцки постояльцы Федька да я! - выпалила Настя.

- Кто такой Федька да я? Мы таких не знаем!

- Матвея Максимовича да Александра дети, Федор да Настя из Унежмы! - пояснил Федор.

Звякнула щеколда, дверь  заскрипела и открылась. Немолодая женщина сказала:

- Андели, Андели! Гости из Унежмы приехали!

- Проходите, проходите,  ребята! - пригласил сидевший на лавке мужчина.

В Нюхче они жили  неделю, ходили на вечеринки, знакомились с девушками  и парнями. Вернувшись домой, рассказали, как гуляли в Нюхче, как просились на  "постой". Об их поездке узнала вся деревня. Над "постояльцами" долго смеялись и  разыгрывали.

А теперь несколько  слов о Настеньке. Ей в жизни очень не повезло. Будучи девушкой,  она забеременела от соседа Егора Семихина. Обманул он доверчивую Настю и не хотел жениться. Насте грозил позор - родить ребенка без отца - большой грех. Такого младенца называли “заугольником”. Настя подтягивала живот,  скрывала беременность, но... шила, как говорится, в  мешке не утаишь! Узнали дядя и деинка - чуть не сошли с ума. Вся деревня  сочувствовала Насте и родителям, а Егорку бессердечного, самолюбивого, распущенного парня, прозвали Аркашкой. По настоянию родителей ему пришлось жениться. Вскоре родился мальчик. Жизнь Насти с  Аркашкой не ладилась: гулял, обманывал он ее до старости, в общем, так и остался на  всю жизнь негодяем.

Вскоре задумал жениться  Федор. Утром он встал рано, разбудил отца. Они  сидели в кухне и разговаривали, мать возилась около печки, я лежал, не спал и слушал их разговор.

 - Надо идти свататься к Степану Григорьевичу, а то девку уведет Сенька Егоров.

- Которую  девку? Ведь у него их три!

- Дусю! -  ответил Федор.

- Они ведь богатые, у них судно, а у нас ничего, кроме ребят. Не отдадут они ее! - вступила в разговор мать.

- Отдадут, мы договорились с Дусей - ответил Федор.

Права была мать: не хотели отдавать дочь Варзугины в нашу многочисленную семью - тогда нас было десять человек!

Послали сватов Егоровы. Родители были согласны отдать дочь за Семена, но невеста наотрез отказалась идти замуж за нелюбимого. После этого Варзугину ничего не оставалось делать (девка была в годах), как только отдать ее за Федора Матвеевича. Состоялась свадьба, в маленьком нашем домике стало одиннадцать человек.

Осенью я пошел в школу. Красная рубашка и брюки, подаренные Мишей, у меня  были, а вот обуви никакой. Всю осень ходил в школу босиком, а потом отец сшил бахилы.

Через год в нашем доме появилось две зыбки (люльки): у Евдокии с Федором родилась дочка, которую назвали Анной, у матери - тоже дочь Ульяна. Проблема жилья стала еще острее. "Ребята", как называл сыновей отец, не хотели уходить из общего дома, и отец решил строить новый, большой дом. Зимой началась заготовка леса. Возили и складывали бревна около дома. В следующем году осенью от "старого" дома отпилили переднюю чайную, разобрали ее, и на том же месте впритык стали строить новый дом. Он рос не по дням, а по часам и после Нового года были готовы для жилья кухня, боковушка и чайная. Как только сделали печи, сразу же переселились в новый дом. Места было много, хватало всем.

.

Продолжение

.

1    2    3    4

.