• Главная • Страна наоборот • Другие города • По Русскому Северу • Унежма • Люди и судьбы •

По русскому Северу

• Три похода по Северу • Водлозеро • Кондопога • По Онеге • Унежма-Каргополье-Кенозерье 2006 • Дорога на Север • Ссылки •

~ Москвы уголок ~

Другие книги И.М. Ульянова на этом сайте:

.

Очерки истории Беломорья

Выдержки из разных глав книги "Страна Помория" (1984 г.) о жизни и быте поморов

.

О времени и о себе

Жизнь помора из Унежмы. Автобиографическая повесть. 1992 г.

В 1930 году в нашем селе организовался рыбацкий колхоз. Назвали  его "Великое дело". Зажиточных сельчан и судовладельцев обложили налогами, потом имущество продали на торгах, а самих выслали, суда реквизировали. Отца вызвали в сельсовет и спросили:

- Как будете жить, Матвей Максимович?

- Как жил, так и буду жить, богатства у меня нет, а ребят много.

- У вас была наемная сила и вас полагается раскулачить! Если не  вступите в колхоз, отберем скот, ботик, а самих вышлем! - отрезал председатель сельсовета.

Наше хозяйство, по тогдашней оценке местных властей, относилось  к крепким середняцким, и сельсовет совместно с беднотой, после ликвидации кулаков, принялся за следующую группу сельчан - середняков.

Чтобы не подвергать всех опасности, отец написал заявление о  вступление в колхоз, сдал ботик, лошадь, жеребенка, корову в коллективное пользование. Мы все стали колхозниками.

В первый год существования колхоза мужчины и подростки, как и  раньше, весной ушли на Мурман. Вернулись, как обычно, осенью. Привезли немного рыбы, денег получили гроши. Все были недовольны и злы: ничего не заработали. А потом, в конце осени и особенно зимой, началось “великое переселение” в Мурманск. Первыми стали уезжать парни и молодые мужчины. Уезжали ночью, рано утром, чтобы не задержали, чтобы никто не узнал. "Уехал в Ворзогоры за картошкой", или "за сеном" - так поясняли отсутствие человека в деревне. Нa самом же деле, беглец давно уже был на подступах к Мурманску.

Первыми из нашей семьи уехали "за дровами" Алексей и Николай, потом Михаил, через год – Дмитрий. Федор работал продавцом, имел семью и пока не уезжал, но через два года тоже уехал. Почти все парни и молодые мужчины переехали в Мурманск. Остались женщины, парни и девушки-подростки, старики и старухи.

Мать стала работать в полеводческой бригаде, пахала, косила, возила сено на фермы, городила изгороди, сеяла картошку и многое другое. За работу ей ставили трудодни, за год до 300-350. Она постоянно была передовиком. За трудодни выдавали немного жита, картошки, на собрании торжественно вручали платок или отрез на юбку. О лучших работниках колхоза - ударниках, передовиках - складывали частушки и пели в клубе на вечере. О маме тоже была частушка:

Под окном растет березка,

К свету, к солнцу тянется.

А Ульянова Мария

Лучшая ударница!

.

Отец работал на путине - ловил рыбу для колхоза, то в Челице, то  в Сосновке, иногда около Варничной вараки. Сначала ему давали талоны и деньги за сданную рыбу, а по талонам в магазине муку, сахар, крупу.  Потом ничего не стали выдавать: ни денег, ни талонов. Вся семья стала  жить на картошке, полученной со своего участка, да на рыбе, выловленной на продольник.

С появлением колхозов пришла в Унежму культурная революция. Был  создан ликбез: неграмотных сельчан обучали в школе, других на дому.  Но так как религия и грамота несовместимы, по понятиям унежемских руководителей, то в Унежме стали перестраивать церковь под клуб. Местные руководители решили свалить колокольню, несмотря на многочисленные возражения верующих. Снизу ее подпилили и подрубили, чтобы упала.  Зa крест привязали веревку и стали тянуть, но она не падала. Еще подрубили и подпилили, добавили людей и колокольня рухнула. Церковь, по  решению сельсовета, оборудовали под клуб. Сломали иконостас, растащили  утварь и драгоценности, выбросили иконы, сделали сцену, поставили  стулья, скамейки и клуб готов. Сначала мало кто ходил в клуб, а потом, когда стали ставить спектакли и живгазету, появились желающие, вечером  молодежь оставалась на танцы и пляски.

Перед войной, когда народу стало мало, и особенно молодежи, в церкви сделали склад, а клуб перевели в дом Филиппа Базанова, где размещался до того времени пограничный пост. В войну на церкви был оборудован наблюдательный пост, второй пост был на реке Челице. Эти два поста обслуживали девушки-связистки. Кроме них в Унежме размешался взвод ребят-связистов по охране правительственной связи Беломорск-Архангельск. В то время, в 1941-1944 годах, после падения Петрозаводска, связь с центром поддерживалась по проложенной до войны бронзе. В Унежме была оборудована стойка - усилительная подстанция.

Когда кончилась война, церковь из-за неимения строительных материалов стали разбирать: сняли полы, потолки, крышу для ремонта скотных дворов.

Долго для меня было загадкой, когда построена первая церковь в Унежме, да и сейчас не все ясно. Совсем недавно прояснилось кое-что: по данным Донского монастыря (Москва) за 1896 год, где сосредоточены все церковные документы России, значится, что документов о постройке первой церкви в Унежме нет, вероятно, они сгорели при пожаре в 1812 г. О том, как горела церковь, рассказывали старожилы: "Церковь загорелась неожиданно, как спичка. Пожар начался внутри, ночью, когда вся деревня, спала мертвым сном. Люди проснулись от дыма и пламени, огонь вырвался наружу, с треском пожирая стены и крышу. Сельчане с плачем, мольбой, криком бежали к церкви со всех концов, на ходу молились, тащили в ушатах и ведрах воду и поливали горящую святыню. Женщины и старушки несли молоко, наговаривали на нем, чтобы огонь отступил, бросали в огонь, в бушующее пламя, горшки и крынки. Пламя, говорили свидетели, стало отступать. Но у унежемов кончилось молоко... От церкви остались одни головешки.

"В 1813 году прихожанами на месте церкви, сгоревшей в 1812 году, построена была часовня, также во имя св. Николая Чудотворца. В 1826 году к ней пристроен  алтарь, и часовня обращена в церковь, которая освящена 3 декабря того же 1826 года. От пожара 1812 года уцелела колокольня, которая существует и ныне. Как церковь, так и колокольня деревянные, обшиты  тесом и окрашены желтой краской". "Церковь однопрестольная (во имя  Николая Чудотворца). Имеет вид корабля, одноглавая.

Самостоятельным Унежемский приход считается с 1848 года, а до этого времени заведовали им священники  Кушерецкого прихода. В 1890 г. усердием крестьян вокруг церкви устроена деревянная ограда".

"В полуверсте от церкви, на Великой вараке, находится деревянная часовня во имя Николая Чудотворца. Часовня эта устроена местным крестьянином Никоном Акиловым в 1823 году по обещанию. Во время болезни он услышал голос:  "Коли построишь часовню - выздоровеешь". Акилов дал обещание, после чего стал быстро поправляться.

В 1887 году для обучения детей открыта церковно-приходская школа, помещавшаяся в наемных квартирах, а с 1894 года - в нижнем этаже дома священника  Иоанна Ильича Сергеева. На содержание школы местными при­хожанами ежегодно ассигнуется 53 рубля. С 1894 года обучает детей учительница, священническая дочь Анисия Поликина, с жалованием в 120 руб. из училищного совета. Для содержания причта с 1895 года положено жа­лование от казны: священнику 300 и псаломщику 100 рублей.

В то время, в 1895 году, в Унежме было всего лишь 80 дворов, и жителей насчитывалось 259 м.п. и 295 ж п. (Краткое историческое описание церквей и приходов Архангельской епархии. Выпуск III. г.Архангельск, 1896 год, стр.24 (Унежемский приход)).

Время шло, деревня росла, население увеличивалось, церковь стала мала, и в 1904 году, по рассказу П.М. Базанова, ее расширили, подняли повыше, поставили пять куполов, назвали в честь трех Святителей и Георгия Победоносца. У церкви сохранился вид корабля, стала она пятигла­вая. Но новые названия не прижились, так и осталась наша церковь Никольской.      В церкви я бывал в детстве не один раз, мать водила меня прича­щаться. В ней было просторно, светло, потолки высокие, окна большие. В глаза бросался иконостас с позолотой и резьбой, множество горящих свечей. Теперь, осматривая ее разрушенную, без крыши, потолков и пола, я видел, что новая пристройка подходит вплотную к старой, а зазор между ними заделан досками и засыпан опилками.

Рядом с церковью, шагах в пятидесяти, стояла колокольня, рубленная из бревен, восьмерик на четверике. Как и церковь, колокольня была обшита досками и покрашена белой краской. На колокольне было четыре колокола: два маленьких, средний и большой. По праздникам, в субботу и воскресенье над деревней разносился их мелодичный звон. Звонили по-разному: кто как умел, но в основном на мотив поговорки:

По маленькой, по маленькой,

Потом и по большой!

В каждой деревне звонили по-своему. Говорили, что в Нюхче звон  соответствовал насмешливой песенке:

Трехкопыльны дровни-сани,

У царя кафтан украли!

В большие религиозные праздники: Пасху, Николин день, Рождество на колокольню заходить и звонить разрешалось всем. Звонили, как умели, кто лучше, состязались в игре на колоколах.

Кроме Никольской церкви, на Великой вараке, как я уже писал, была  часовенка. Весной, по случаю отхода "на вешню" и летний промысел, и осенью, с приходом рыбаков, в ней совершалась служба. Расположена она была на самой вершине вараки, там, где сейчас тригонометрическая вышка. (Вышка сгорела летом в кон. 1980-х – нач. 1990 гг., во время пожара на Великой вараке (примечание редакции). На Средней вараке, на Ивановой горушке, стоял большой крест под крышей на четырех столбиках с оградой. Поставил его в честь Воздвиженья Варзугин Иван Кириллович - дань святым за хороший промысел и удачное возвращение домой. Рядом, около Ивановой горушки, была школа-четырехлетка. Она размещалась в доме капитана Ивана Никифоровича Ульянова, покинувшего Унежму в 20-х годах. И.Н. Ульянов  работал в Мурманске, был судоводителем на мотоботе "Мурманец" и принимал участие в спасении папанинцев.

После окончания четырехлетки два года я учился в Нименьге, а седьмой класс закончил в Онеге. Тридцатые годы были трудные: ели мох, мякину, кору. Голод свирепствовал по всему Поморью. Унежемов выручала рыба. Я научился торбать камбал.

Осенью 1935 года я уехал в Мурманск. Поступил в школу ФЗУ, а в 1936 году ее окончил и стал работать, но каждый год, обычно осенью, приезжал в Унежму в отпуск. В то время председателем сельсовета был Антон Степанович Тюрдеев. Помню: однажды приглашал он меня почитать старые церковные книги и притом заметил, что скоро Унежме исполняется пятьсот лет. Тогда его сообщению я не придал значения, а потом забыл. Когда вспомнил, было уже поздно: сельсовет ликвидировали, книги частично увезли в Онегу, частично растащили, а председателя уже не было в живых.

Из Мурманска в 1939 году я ушел в армию и вернулся в Унежму в 1946 году с молодой женой. Поездом мы доехали до Малошуйки. Там были наши унежемы, приезжали за продуктами, и мы с ними поехали морем. Был отлив и мы обсохли. Пошли пешком. Вброд перешли реку Кушереку, зашли в Подваженье, поели и двинулись на Сосновку. Перед Сосновкой огромные базальтовые луды, поросшие водорослями, за ними Сосновый наволок. Отсюда с мыса, в прогалину между двух лесных островков, видна Унежма. Может быть, также шли первые пришельцы. Понравилось им это место, горы зеленые округлые, и остались они жить на Унежемском наволоке.

От Сосновки до Унежмы идем тоже отливом, босиком, без сапог. Хорошо идти по куйвате, по ровной ребристой повер­хности. По всему отливу - чайки, чирки, кулики. В лягах (лужах) лежат медузы, кружки студенистой массы. Прилив нас прижимает к берегу - вода наступала. Вижу, что Рая боится воды, ее тянет к берегу. Но по берегу идти труднее. И я ей говорю:

- Рая, иди рядом со мной!

- Я боюсь, зальет...

- Нe зальет, я знаю, как идти!

Вода прибила нас к берегу, вышли мы на тракт у Смоленихи. На море была почти полная вода - прилив.

В 1962 году после длительного перерыва мы всей семьей: жена, дети и я побывали в Унежме. Жили у деинки Ираиды Егоровны, жены  дяди Ивана по матери, Унежма всем понравилась. Унежма тех лет - десятка два жилых домов. В то время не было ни колхоза, ни сельсовета, ни почты. Сохранился только магазин да телефон. На лето из Кушереки пригоняли телят на откорм. Жителей насчитывалось до двадцати человек.

В 1975 году, выйдя на пенсию, я и жена приехали посмотреть Унежму. Жили в отцовском доме. Тогда в Унежме было десять постоянных жителей. В Заполье, кроме Алимпиады Петровны Тюрдеевой, жила Анна Федо­ровна с Толей Куколевы, а около Великой вараки, на другом конце дерев­ни, в своих захудалых домишках сестры Матрена и Анна Николаевны Уль­яновы, недалеко от них Анна Александровна Куколева, Веня с Ольгой (Вениамин Петрович Евтюков и Ольга Григорьевна Куколева. Примечание редакции) да Иван с матерью, да Валентин Симоненко.

Алимпиада Петровна - наша соседка - жила в доме дяди Александра Максимовича Ульянова. Это жена одного из братьев Тюрдеевых - Матвея, отец которого погиб на "Пионере". Матвей Иванович надорвался на работе в колхозе и умер. Осталась Алимпиада с двумя детьми. В хозяйстве ни коровы, ни овец, жила свободно. Сельсовет постоянно посылал ее на лесозаготовки. Оставит у соседей малолетних детей, а сама со слезами на глазах идет рубить лес. На лето приходила домой, работала в колхозе. Дочка вскоре умерла, а сын подрос и уехал в Мурманск. Женился и плавал на судах. Там он тяжело заболел и умер. Схоронила сына и опять вернулась в Унежму. Вышла на пенсию.

Сидим у нас в доме и пьем привальный чай.

- Олимпиада Петровна, ты живешь на самом краю деревни, тебе страшно?

- Не Олимпиада меня зовут, а Алимпиада, - поправляет меня она с видом знатока русского языка. - А пошто мне бояться, я никому не насолила, - говорит она, намекая на других жителей деревни. - Я никого и ничего не боюсь, пусть все уедут с наволока, буду жить одна. Все равно живу-то среди медведей и волков!

- Да почему же среди волков и медведей! Все вы старенькие и должны жить дружно, помогать друг другу! - говорит жена.

- Поживете так поймете, - отвечает Алимпиада Петровна.

Вскоре водка кончилась, а у нашей соседки ни в одном глазу.

- Пойду домой, попью настоящего чаю, ваш чай для меня не чай, а помои!

Мы смотрим с женой друг на друга и не знаем, что делать. Ведь чай Алимпиаде Петровне я наливал только из заварного чайника - темно-коричневый. Лотом загадка с чаем была разгадана: от сельчан мы узнали, что чай она пьет только "индийский", заваривая пол-пачки в кружку, увлекается водкой и брагой. Зимой на лыжах, а летом пешком ходит в Нюхчу или Кушереку за продуктами: сливочным маслом, мясными  консервами, сухим молоком. В магазине покупала муку, крупу, сахар и... горох. Вениамин Петрович смеялся, что Алимпиада "одна за зиму съела мешок гороху". Хотя в то время на деревне у трех старушек были коровы и они предлагали молоко, но она упорно отказывалась. Когда мы ей сказали, что Анна Николаевна согласна давать молоко, она ответила:

- Не беру и не буду брать ихний обрат!

Молоко мы покупали - не в пример городу, жирное, пахучее травами – не права была наша соседка.

Умерла  Алимпиада Петровна необычно. Уехала в Малошуйку к врачу лечиться и больше в Унежму не вернулась. Звонила, просила вывезти из Кушереки, но никто не поехал - была сенокосная страда. Похоронили ее в Кушереке.

В течение двух лет умерли Анна Федоровна, Матрена Николаевна, Анна Александровна.

После нашей поездки начались ежегодные посещения Унежмы не только нами, но и детьми и внуками. В 1976 году пешком из Нюхчи пришли Галя и Володя с пятилетней Катей. В следующем году приходили Валера и Саша Мальков. Ездили с нами Дима и Алеша. В 1982 году приезжали Галя, Володя и Катя с двухлетним Павликом.

Я и Рая более всего ездили на моторных лодках, и в основном с Вениамином Петровичем Евтюковым. Только один раз в 1979 году я ездил один, жена не поехала, испугавшись шторма. Тогда, в 1978 году, при отъезде из Унежмы, в море нас застал ветер, поднялись волны, началась качка, лодку заливало водой.

До Нюхчи я ехал, как обычно, на поезде, а оттуда до Унежмы пешком по тракту, хотя по нему дорога дальше и труднее. За плечами рюкзак, в руках ведро и приемник. Речку Ухту перешел вброд. Вот тут-то я воочию увидел, каким стал наш знаменитый Поморский тракт. Сгнили мосты через речки и ручьи, заросла дорога и канавы кустарником и травой, сгнил настил, появились болотины с застойной, ржавой, вонючей водой. Тракт, так много и долго послуживший поморам, теперь стал не нужен: редко кто проедет или пройдет, некому ходить стало. Его заменила железная дорога, идущая вдоль побережья Белого моря. Но дорога не проходит около моря, а за десять-пятнадцать, а в иных местах и за двадцать километров от него. От Унежмы до железной дороги надо идти по болотам семнадцать километров, а у Нюхчи она под боком - один километр.

Нюхотская половина тракта лучше. Тут есть возвышенности, полянки, а перед Половиной начинается сухая песчаная дорога. На Половине - избушка связистов. От избушки хорошей дороги хватает на час, потом грязь, болото, и так до реки Челицы. Выбираюсь из болота, иду к морю. До моря тоже плохая дорога: грязь, вода, трава выше роста, а по тракту еще хуже и дальше, чем по морю. По морю до деревни семь километров, и идти веселей - видна деревня, и под ногой твердая дорога - куйвата.

Жил, как всегда, в отцовской избе. Ловил рыбу, ходил за ягодами. Времени хватало. Часто встречался с Толей Куколевьм. В тот год он похо­ронил мать - Анну Федоровну. После похорон на могиле поставил крест и на нем написал эпитафию - стихотворение. Показывал он мне свою тетрадку стихотворных произведений. Я читал и думал: "Толя написал, а я разве не могу?" И тут я начал сочинять стихи, и в первую очередь об Унежме. Вот одно из них - "Родина".

В России мест красивых много,

У нас на Севере - одно:

На мысе Бранница, у моря,

Мое рыбацкое село.

Оно вдали от поселений,

Среди пригорков небольших,

Давным-давно первопроходцы

Назвали вараками их.

И кто б сюда ни плыл, ни ехал,

Он их увидит издали –

Стоят они, как часовые,

На грани моря и земли.

Красивый берег: камни, щельи,

Заливы, луды, острова,

Куда ни глянь - одно и то же –

Вода и неба синева.

О берег бьет волна морская,

Шумит на вараках сосна,

Все это Унежма-деревня,

Все это Родина моя!

Потом появилось стихотворение "Оля".

Маленькая Оля

Шагает по Заполью,

Белая головка,

На платьице морковка.

Тогда Оле - внучке Анны Ивановны Кондаковой, было около четырех лет.  Ко мне она ходила на качели. Около калитки она стучала палкой и кричала:

" Мне откройте двери,

Хочу на качели!"

Я открывал двери и вел ее к качелям:

Я ее качаю,

В дом свой приглашаю,

Хоть и малый человек,

А почетней гостя нет!

Потом  опять об Унежме:

Унежма - море широкое,

Луды, вдали острова,

Унежма - небо высокое,

Чайки и крик журавля.

После этого было еще три четверостишия, которых я не помню, а запись утеряна. Было еще кое-что написано, но оно забыто.

Нy а теперь продолжим разговор о семейной поездке в Унежму в 1982 году. В начале июля едем. Сначала Беломорск, потом Нюхча. Нас встречает у порога своего дома Нина  Петровна Шумилова, у которой мы всегда останавливаемся "на постой" - передохнуть перед поездкой в Унежму. На голове у Нины Петровны платочек, на плечах телогрейка, на ногах тапочки, лицо доброе, улыбающееся. Нине Петровне седьмой десяток, на вид она крепкая, а внутри вся больная - давление и сердце стучит. На улицу ходит редко, все более сидит дома да лежит.

- Заходите, заходите, унежемы! - приглашает она, а сама вся светится радостью.

- Дак что порато долго не ехали, всю морошку без вас соберут!

- Ездили на встречу с однополчанами в Минск, - отвечаем мы.

- Ну ладно, раздевайтесь, будем чай пить! - говорит Валя, дочь Нины Петровны, которая уже успела поставить самовар.

Сидим, пьем чай и разговариваем, рассказываем о себе, спрашиваем о жизни наших добрых друзей.

- Как здоровьишко-то, Нина Петровна?

- Дак что здоровьишко, скоро уж надо помирать: ноги не ходят, голова болит, сердце стучит...

- В молодости не берегли себя, много сил истратили, вот теперь и болеете, - говорим мы с Раей.

- Было поработано. С десяти лет начала ходить по казачихам, косила, в лесу работала, потом в войну на пекарне воду носила, по сорок раз спускалась и поднималась на Красную Горку с ведрами и ушатом. Дом с мужем вдвоем построили, бревна на себе носили. Думала, износу не будет.

Вечером идем к нашей знакомой Феоктисте Михайловне.

- Опять едете в Унежму? - спрашивает она.

- Да в Унежму, больше некуда!

- Да глушь ведь там, людей-то мало да плохо добираться!

- В Унежме у нас, как на курорте, море рядом, рыбы полно, воздух чистый, морской, тишина. Нам нравится в своей деревне больше, чем в Нюхче!

- Нравится, так поезжайте! - говорит Феоктиста Михайловна.

Она угощает нас чаем с шаньгами, рассказывает со слезами на глазах о своей одинокой жизни. В прошлом году ее единственный сын Василий - надежда и любовь - погиб. Василий Иванович помимо своей основной работы занимался литературной деятельностью: печатался в газетах и журналах. Это был добрый, душевный, умный человек.

Живет Феоктиста Михайловна постоянно в Мурманске. В Нюхчу, в свое родное село приезжает на лето. У нее половина дома-пятистенка. Вторую половину занимает Александра Ильинична - известный и почитаемый человек в Нюхче. Александра Ильинична еще не старая женщина, крепкого телосложения, с сильными крестьянскими руками, немало поработавшими. Будучи подростком, она с отцом ходила на Мурман зуйком. Когда организовался колхоз, корчевала кустарник, распахивала целину, косила сено, была на лесозаготовках, рыбачила в Белом и Баренцевом морях, заменяла мужчин, ушедших на фронт. С войны не вернулось 146 мужчин и опять пришлось рыбачить. За успешную работу в колхозе Александра Ильинична была премирована поездкой в Москву на ВДНХ,  что по тем временам было редкостью. Перед уходом на пенсию трудилась в сетевязальной мастерской. Она племянница погибшего от рук интервентов большевика Евдокима Шумилова. Недалеко от ее дома, на горе, стоит памятник жертвам интервенции.

Перенесемся на несколько десятков лет назад, в 1918 год. В тот год на поморскую землю высадились интервенты Антанты:  англичане, французы, американцы. Они захватали Сороку, Кемь, Оне­гу, а затем все побережье Беломорья. Чиня насилие и расправу, объявили набор в "Добровольческий славяно-британский корпус". Всту­пившим обещали паек, обмундирование, оружие, землю. Но поморы не хотели служить и подчиняться оккупантам: уходили в леса, на дальние тони, уводили и прятали скот. Противники советской власти - лавочники, судовладельцы, богатые промышленники помогали оккупантам: снабжали хлебом, фуражом, скотом. Житель села Малошуйка Андронов A.M. с сыном Федором и другими изменниками, желая выслужиться  перед англичанами, организовали белогвардейскую сотню. Они ездили по селам, агитировали, чтобы  жители вступали в их отряд. Мало нашлось предателей, да и те молодые, несведущие в политике парни, обманутые посулами интервентов. Сотня Андронова терроризировала жителей Поморья, наводя страх и ужас. Белогвардейцы ездили в глубинное село Калгачиху, там разгромили сельсовет, разграбили магазин, издевались и избивали активистов советской власти. Потом они совершили вояж в Нюхчу, где то­же бесчинствовали. Видя, что местное население против оккупантов, начались аресты. В числе первых в Нюхче были схвачены члены местной ячейки РКП(б): Попов, Шумилов, Божик, Титов, Кичигин, Воронин. За "смутьянство и противодействие властям" ночью 27 Февраля 1919 года арестованных погнали за деревню на расстрел. Раненые Кичигин и Попов убежали и скрылись в лесу, Воронин очнулся, когда его стали закапывать вместе с убитыми товарищами, но не выдал себя. После ухода англичан он выбрался из ямы и тайно вернулся в село.

Но недолго пришлось хозяйничать англичанам и белогвардейцам в Поморье. В марте 1920 года они бежали. Ехали на лошадях от деревни к деревне, направляясь к Сороке. Торопились, потому что по пятам шла Красная Армия. Из Унежмы в Нюхчу их везли Базанов Павел Михайлович, Евтюков Семен Прокопьевич и Евтюков Александр Егорович - подростки 14-15 лет. По дороге интервенты спиливали телефонные столбы - разрушали связь. Пока они бегали к столбам и пилили их, парни столкнули мешок с сахаром на снег. В Нюхче ребят не отпускали, надо было ехать дальше. Но подростки их провели. Отпросившись поить лошадей на реку, они выехали на Унежемский тракт - и поминай как звали. На дороге прихватили сброшенный мешок, домой вернулись с богатым по тому времени трофеем.

За англичанами бежали белогвардейцы, некоторые судовладельцы, купцы. За ними уносил ноги факторист Могучий. Об этом рассказывает Павел Михайлович Базанов: "Около полудня он с женой на двух лошадях появился в Унежме. Факторист торопился. Тут же он нанял лошадей и снова отправился в путь на Нюхчу. Две подводы были нагружены вуалами, чемоданами, мешками. На первой сидел хозяин, на второй - его жена. Вещи были тяжелые. По дороге из воза в снег упал один баул, мы втроем еле вытащили его из снега и положили на дровни. Убежал воровски создатель сотни Андронов и его сын, как крысы с тонущего корабля, разбежались приспешники оккупантов и белогвардейцев".

Окончание

1     2    3    4